Книга Старик, страница 61 – Алекс Лоренц

Пока я шел, дорога становилась все уже, песка – все больше. Мои заплетающиеся ноги то и дело вязли. Время от времени я добавлял в бак самогонного топлива.

Я едва не упустил ответвление от главной лесной дороги. Как только свернул, погода резко изменилась. Хватило минуты, чтобы небо затянулось черными тучами, а лес сделался мрачным и неприветливым.

Ручьи на вид еще захолустнее Берлоги. Лес с обеих сторон навалился на поросшую белесыми хвощами улицу. В начале улицы маленькое кладбище встретило меня взглядами неподвижных грязных лиц на памятниках. Они как будто с интересом разглядывали пришельца.

Селение – всего-то несколько одноэтажных домиков, медленно зарастающих пока еще осторожной травой, которую люди перестали вытаптывать.

Подул ветер. Один из домов заскрипел распахнутой дверью, что болталась на единственной петле.

Я медленно брел, оглядываясь, как вдруг мимо пулей метнулось что-то живое. Меня едва инфаркт не хватил. Собачонка, поджав хвост, остановилась поодаль и с укором посмотрела на меня – тощая, ребра торчат. Ее явно давно не кормили. Говорят, собака порой не покидает хозяина, если тот умер. Потому, наверное, и отощала, бедолага. Я угостил ее вареным яйцом и кусочком хлеба.

На самом открытом месте располагался обшарпанный сельмаг. Я дернул на себя дверь. Она коротко лязгнула, но не открылась. Рядом висела корявая трафаретная надпись, похожая на скопище жирных ядовито-синих личинок.

Собачонка бежала за мной по пятам до самого дома библиотекаря. По словам дядь Миши, старик жил в конце улицы. Ветхая хибара опасливо выглядывала из зарослей дичающей сирени. Промеж бурьяна – там, где некогда был разбит огород, петляла узкая, словно нитка, тропинка. Дом производил впечатление необитаемого: крыльцо покосилось, окна покрылись слоем грязи. Дверь была приоткрыта.

Я постучал. Ответа не последовало. Постучал еще – громче и настойчивее. Только тогда изнутри донеслись звуки вялой возни. Когда шум стих, я снова постучал. Возня возобновилась, на этот раз ближе к двери, но опять стихла.

Я потянул за ручку, и полоска тусклого лесного света разредила тьму тесных сеней. Крысы, копавшиеся в груде тряпья, прыснули врассыпную. Собака позади жалобно заскулила. Одна крыса неуклюже перевалилась через край резинового сапога и уползла прочь.

В доме было две комнаты. Первая – гостиная с рассыхающимся круглым столом в центре. Ходики в углу, овальная черно-белая фотография молодой пары в рамке на стене. Отставшие обои, потеки на потолке, вытертая зеленая дорожка на полу. Перекошенный диван, накрытый покрывалом в прорехах.

Вторая комната служила спальней. Из гостиной виднелось изножье металлической кровати – там бугрилась серая простыня.

Из спальни донесся шорох. Я хлопнул в ладоши. Из дверного проема на меня любопытно вылупилась черная птица. Она топталась по лежащему на кровати трупу и не слишком-то стеснялась незнакомца. Глядела на меня, как зажиточный хозяин смотрит на толкущихся у порога попрошаек.

Немного помедлив, я заглянул в спальню. Птица – ни много ни мало – выклевала мертвецу глаза. Зрелище не из приятных. Вздутое лицо с серыми лоснящимися пятнами застыло в гримасе мучительной боли, словно пернатая делала свою черную работу, когда старик был еще жив.