Онлайн книга «Полковник Ксанти. Легенда разведки»
|
— И эту падаль оттащите уже, чтоб не мешал, — распорядился «господин ротмистр», указав носком правого сапога в сторону кровавого ручейка. Теперь блестящие сапоги стояли совсем рядом с койкой, на которой несколько минут назад лежал Хаджи. — А тут кто лежал? Когда унесли? В горле стало сухо и горько. Он бы вскочил, рванулся — не сбежать, пуля все равно быстрее, она догонит — ринуться на врага, не прятаться… Это единственный способ победить страх — смыть его яростью схватки — безнадежной, не победы ради — а чтобы забрать с собой хотя бы одного… Он бы рванулся… Но тело, измученное, выжатое, истощенное, не слушалось. Пусть тогда уже убьют поскорее… Сейчас один из них — наверное, этот самый ротмистр, лужица возле сапог которого так похожа на кровь — нагнется, выволочет из-под кровати тощего мальчишку… Быть может, разозленный, пристрелит сразу, не потащит ни на какой пустырь… Но зажмуриваться он не станет. Встретит свою смерть с открытыми глазами… Быстрее бы… И духи сторожевой башни — там, высоко-высоко, в Даргавсе, встретят своего сына… — Горяев! — еще один голос, издалека будто бы, или, может, из-за окна. — К нам давай, тут девка-комиссарша. Зла-а-ая! — говоривший рассмеялся. Блестящие сапоги шевельнулись и… шаг, еще один… «господин ротмистр» ушел. И второй за ним двинулся! Не к койке, под которой лежал Хаджи — от нее! В глазах потемнело… Разозленные сопротивлением «черни» белогвардейцы неутомимо рыскали по улицам Владикавказа, врывались в каждый дом — искали красноармейцев. По сути же хватали всех подряд — красноармейцев ли, родственников их, сочувствующих, да и просто тех, кто показался подозрительным. Всех сгоняли и свозили на пустырь, во двор кадетского корпуса, где расстреливали, кололи штыками, забивали прикладами. Там же и хоронили в длинных рвах. Многие, сочтенные мертвецами, были закопаны еще живыми. По некоторым данным, число жертв достигало семнадцати тысяч. Не исключено, что историки преувеличивают: все население Владикавказа в 1919 году едва превышало шестьдесят тысяч человек. Но, быть может, не так уж сильно историки и ошибаются. Сегодня уже не узнать… Запахов здесь было много: нагретые камни очага, неистребимый запах овчины, мясная похлебка… Но главное — тот самый, который он искал… У шерстяной ткани, пропитанной запахом дома, где живет смерть, был и собственный запах: немного дыма, немного молока и хлеба, и — собственно шерстяной, почти так пахнут овцы. И еще у этого запаха был голос — негромкий, но ясный. Женский. Второй голос тоже был женский, но немного как будто надтреснутый, строгий, недовольный: — Зачем ты собаку в дом пустила? — Это не собака, — ответил первый голос. — Это волк. — Во-олк? В самом деле? — страха в надтреснутом голосе не слышалось, разве что удивление и странный интерес. — В самом деле. Только он не совсем волк, то есть он волк, но… не дикий… Я его знаю. Волчицу бандиты убили, а этого хороший человек подобрал, козьим молоком выпаивал, у тетки Зарины брал. Видишь, он еще не взрослый даже… А что волк — уж будто наш Карай далеко от волка ушел. Этот… свой он, ты же видишь… И хозяин у него есть. — И где же этот хозяин? — В больнице… — Раненый? — Нет, тиф у него. Он сильный, он выздоровеет. Только нельзя его там оставлять, убьют его. Хотя он мальчик совсем… |