Книга Унесенные морем, страница 107 – Бет О'Лири

Я пожимаю плечами, избегая смотреть ему в глаза.

— Просто у меня такое чувство, что это как-то неправильно. Словно это ко мне не относится.

— Что именно?

— Не знаю. Все это?

Он слишком долго молчит. Я отваживаюсь бросить взгляд на его лицо – он отчего-то сильно погрустнел. Мне уже становится неловко, и тут он говорит:

— Меня восхищает, как ты всегда поддерживаешь других людей – меня, Пенни, Мэй. Но помогать другим не означает… вычеркивать себя.

— Ты думаешь, что такая моя жизнь? – спрашиваю я. Не могу решить, взбесило меня это или нет.

— Думаю, ты заслуживаешь, чтобы тебя холили и лелеяли, – говорит он, протягивая мне руку. – Не терпится показать тебе, как это выглядит.

Складки у меня на лбу разглаживаются: невозможно сердиться на него, когда он говорит такие слова.

— Идем, – с улыбкой произносит он. – Для начала я тебя накормлю.

Я беру его за руку, и, миновав несколько коридоров, мы выходим в предзакатные сумерки. Ветер подхватывает и треплет мои волосы; я радуюсь, что на мне кожаная куртка. Бабочки продолжают порхать у меня под ребрами, пока мы поднимаемся по лестнице на вертолетную площадку. Мы обходим наш сегодняшний рисунок – надпись SOS, намалеванную красной краской, – но это вообще не портит удовольствия, правда. Такая у меня сейчас жизнь. Мой взгляд устремлен на гнездо из стеганых одеял и покрывал, обустроенное в самом центре вертолетной площадки, на центральной перекладине буквы H.

Зик организовал нам пикник: по меньшей мере шесть мисок с разной едой и даже два винных бокала – подозреваю, он принес их с лодки.

У меня щиплет глаза. Это так мило. Он не обязан был это делать. Но сделал, ради меня.

— Нормально? – спрашивает он, глядя на меня с некоторой нервозностью.

— Идеально, – с трудом выдыхаю я, усаживаясь на одном краю поляны для пикника.

Он улыбается и протягивает мне тарелку. Не совсем понятно, что это за блюдо, но я вижу макароны, густой темный соус, вкрапления ярко-зеленого горошка и приглушенный оранжевый оттенок консервированной моркови. Все это выглядит потрясающе.

— О боже! – восклицаю, пробуя блюдо, и вижу, как его лицо озаряется.

— Тебе нравится? Я использовал остатки Вустерского соуса – отсюда и глубина вкуса, – и… – он смущенно замолкает. – Неважно.

— Не останавливайся, – прошу я, пихая коленом его ногу. – Обожаю, когда ты говоришь о еде. Ты становишься таким… – я машу вилкой в его сторону, – одухотворенным.

— Одухотворенным? – переспрашивает он, подозрительно изогнув бровь, но на щеке у него появляется ямочка, когда он старается сдержать улыбку.

— Это очень сексуально, – сообщаю ему, продолжая работать вилкой, и издаю стон, когда мне на язык обрушивается вся полнота вкуса. Это изумительное, пикантное блюдо из пасты, и я не представляю, как ему удается быть таким вкусным. – Ты так же вкусно готовишь, когда не приходится работать исключительно с просроченными консервами?

— Вообще-то, думается мне, просроченные консервы могут стать моей фишкой. В отличие от вторых свиданий… – замечает он все так же беззаботно, но он не смотрит на меня, протягивая руку за второй миской. – Как тебе мой пикник? Годится?

— В принципе, неплохо. Не слишком навязчиво. Довольно неброско…

— Ну ладно. Я, конечно, думал сводить тебя в «Ритц», но…

Фыркаю, и губы Зика изгибаются в улыбке, отчего у меня в животе нарастает напряжение. Пока мы едим, он не сводит с меня глаз; он двигается ближе ко мне, потом я делаю то же самое, и, хотя еда просто потрясающая, мне почти хочется, чтобы она исчезла.