Книга Щань. Повесть, страница 42 – Алекс Лоренц

Только люди это всё не живые.

Да и люди ли?

Выпученные, остекленелые глаза. Синюшная кожа.

И чёрные рты. Чёрные, как стоячая вода в лесном омуте. Чёрные, как нутро душегуба. Чёрные, как вечное ничто.

Гармонь взвизгнула, захлебнулась. Огласила лес отрывистыми всхлипами, словно в лихоманке. И хор затянул задом наперёд:

Надтреснутый колокол земли медно ревел. Вездесущая дрожь передавалась в ноги, болью отзывалась во всём теле. Барабанным перепонкам стало щекотно, словно в уши забрались насекомые – поскрёбывали пушистыми лапками по мембране из тонкой кожи.

С перекошенным лицом, пуская слюни и сопли, Прохор рухнул на колени.

— Нет, пожалуйста, прошу-у-у-у-у-у-у-у-у! – взвыл он, но не услышал своего голоса.

В паху потеплело и намокло.

А впереди маячила тёмная фигура, что ежесекундно меняла форму.

– Щань. Объект.

– У моей мамки оно как было-то. Нас в семье семеро детей. Хто по хозяйству, хто за дровами, хто за мальцами приглядеть. Оно усягды так-то у дярявнях. А мамка наша бяремянная была. Второй месяц. Жрать-то нечего, перебивались чем могли. А тут глядь – мамке чтой-то худо стало. И с каждным днём усё хуже́й да хуже́й. Кожа совсем зялёная изделалась. И трупом запахло. А батько наш на заработки умотал, на Черниговщину. Что с мамкой – не понять. Ни жива ни мертва. Лопочет что-то еле-еле. И смрадом гнилым пахнить. Что ж я, кошек да собак гнилых не нюхала, что ль? Знаю, чего говорю. Сходили к однэй бабке дерявенскяй. Она у нас заместо дохтура. Знахарка. Пришла, на мамку поглядела, нас из комнаты повыгоняла, дверь заперла. Мамка-то крича-а-а-а-а-ала. Ой крича-а-а-а-а-а-ала… Батюшки мои! Никада я не слыхала, шоб хто таким ором орал. Даж у войну люди таким волком не выли. Оно чего оказалося: у мамаши-то рябёночек внутре помёр да гнить нача́л. Спасибо бабке-знахарке, спасла мамку-то нашу, выскребла из ней рябёночка-то. Уж как получилося, не знаю. Долго потома прожила мамка, до старости, царство небесное. Но больше не рожала. А батько-то наш так и не вертался с Черниговщины. Гутарили злые языки, другую жинку-то себе там нашёл, молодку. Не знаю. Не видала я яво больше. Вот и думай!

– Щань. Объект.

Прохор очнулся, но глаза долго не открывались. Приёмник рассказывал очередную байку.

Содрал окоченелыми пальцами крышечку с задней панели. Динамик вскрикнул. Так вопит собачонка, когда на лапу ей наступишь.

Пусто. Батареек нет.

Помехи из динамика.

Прохор невольно стал частью какого-то страшного эксперимента над людьми? Или угодил в аномальную зону? Он в эти россказни не верил, но не бывает ведь дыма без огня…

В голове гудело. Сгустками гноя переползали туда-сюда отголоски спетых задом наперёд куплетов.

Орала, вопила, стонала поганая гармонь, рычала вывернутый, искалеченный мотив. Превращала обыкновенную деревенскую песню в нечто потустороннее, нечестивое, до отвращения нечистое.

И внутри всё стало шиворот-навыворот. Как-то совсем несуразно. Ещё хуже, чем было с тех пор, как свалилось несчастье.