Книга Щань. Повесть, страница 39 – Алекс Лоренц

— Чего ты хохочешь как умалишённая? В чём ты меня упрекаешь?

— В чём ты меня упрекаешь! – гнусаво передразнила она и вновь рассмеялась.

— Я лишь раз дал слабину! Но я люблю нашего сына! А ты его ненавидишь!

— Уверен, что любишь? – посерьёзнел динамик. – Ты бы такими громкими словами не разбрасывался, дорогуша.

— Что ты имеешь в виду?

— Да вот то самое. Ты ведь не раз воображал в своей трусливой башке, как было бы хорошо, если б у меня не Егорушка родился, а случился выкидыш и я больше никогда не смогла родить. Разве нет? А? Говори!

Он молчал. Боялся признаться самому себе. Нет, он никогда не желал малышу смерти. Всего лишь хотел бы отмотать назад. Чтобы Егорушка не появился на свет. Если бы так можно было сделать, кому плохо? Это ведь не то же самое, что убить.

«Во мне тоже живёт чудовище, – подумал он. – И в ней, и во мне. Наверное, в каждом. Только в Егорушке не живёт. Он ещё не успел вырастить внутри себя монстра. Поэтому смерти мальчик точно не заслуживает».

— Не хочу индейцев! – вскрикнул динамик. Голосок вроде и похож на Егорушкин, но… как у крикливого попугая. – Робота хочу! Робота! РОБОТА, СУКА, ЧТОБ ТЫ СДОХ, БЛЯДСКИЙ ПАПАША! РОБОТА, РОБОТА, РОБОТА!

Или всё-таки внутри ребёнка тоже сидит чудовище? Оно ещё не успело напитаться ядом взрослой повседневности, покрыться коростой цинизма, заматереть. Но оно уже родилось. Родилось вместе с твоим сыном.

— Так я всё это к чему, собственно? – вернулся в эфир Сеня Горбатов. – Дед вот не зря пишет: «Человек неопытный скажет: полянка и полянка, обычная. А оно нет, не полянка, а чаруса́. Там под травою топь. Только на неё ступишь – мигом провалишься, и затянет тебя. Как пить дать. Только у нашей тутошней чарусы своя такая маленькая особенность была. Не было у ней постоянного места. Непонятно? Щас растолкую. Вот, допустим, видишь во-о-о-о-он тот холм, где кладбище деревенское? Видишь. Холм ентот тута с незапамятных времён, братец ты мой золотой. А Злая Чаруса – она то тут, то там. Нонче пошёл в глубь леса, увидал, завтра туда ж приходишь – её тама ужо и нету.

Живёт в Злой Чарусе нечисть болотная. Шибко они охочи до людишек – ду́ши да тела́ воруют. А могут детёнка себе забрать, а взад прислать подменыша. И будет он тута кровушку людскую пить. И пока не напьётся вволю, восвояси не уйдёт.

Спрашиваешь, милай, можно ль ентова подменыша от человека различить? Можно, чего ж нельзя-то. Не говорить он. Зубы у няво шибко остраи, да язык раздвоённай, как у змеюки. Вот подменыш рта и не раскрываеть лишний раз – только чтоб кровушки людской попить.

И с Илюшей, Наталкиным сыном, случилось. Вернулся Илюша с лесу какой-то не такой. Чудной. Лицо синее, как у мертвяка, а разговаривать не разговариваеть. Уж мамка его как только ни упрашивала хоть единым словечком обмолвиться – нет, молчить. Она его, значить, к бабке отвела, в Ивановку. Бабка Ефросинья, была у нас такая. Знахарка. Кто к ней с добром да с гостинцем, тому и она добро делала.

Привела, значится, Наталка, своего сынка к ней – чтоб посмотрела, заговор какой, мож, прочитала, порчу сняла. Бабка дверь только отворила – глядь, в лице поменялась. Как словно чудище какое увидала. Перкрестилась и давай молитву читать. Илюша-то от мамки вырвался и сразу дёру. Только пятки засверкали. А бабка Ефросинья-то Наталку матом пообложила да не пустила даж на порог.