Онлайн книга «Щань. Повесть»
|
– Нет. С чего вы решили? – визгливый, дребезжащий женский голос. – Ну, свищ – это ведь что-то связанное с родами? Если я не ошибаюсь, конечно. Кхгм… Ведь халатная выдача детей не тем родителям – не единственная проблема в нашей советской системе роддомов, верно? – Да-да, вы правы, но лишь отчасти. – Поясните. Кхгм… – Ну, вот смотрите. Вы говорите, свищ связан с родами. Изначально не совсем так. Вообще, свищ – это фистула, трубка. Но со временем так стали называть патологию. Знаете, как у нас бывает – иногда после родов всё это дело распидорасит хорошенечко, и надо его как следует зашить. А акушер у нас запойный. Бывает, квасит ударно накануне, а потом на сутки работать. Руки дрожат, злой как собака. Заштопает сикось-накось – вот тебе и свищ ректовагинальный. Роженица чувствует, что-то не то. А потом она какать начинает через вагинку – вот тогда и бегит жаловаться. Приходится перештопывать. Матерщина от акушера трехэтажная… – И как потом жить? Выживают? Не смертельно? – Как видите, ничего, нормально. Жива-здорова хожу. – Спасибо, Антонина Владимировна, за увлекательную лекцию. Это была Антонина Владимировна Свищёва, заведующая районным родильным домом. Повелительница ректовагинальных свищей. Кхгм… До свидания. Давай-давай, иди уже со своими свищами! Свищ ходячий… Ой, смотрите, она ещё и гноится! Хлюп-п-п-п-п. – А теперь, дорогие товарищи, у нас по плану культурная самодеятельность. Орменский женский народный хор с песней про ворона. Фальшиво, низко грянула гармонь. Звук чуть жёваный, словно из барахлящего кассетного магнитофона. Тягучий проигрыш припечатывает, словно расхлябанный молот по неровной поверхности наковальни. Вступает хор старушечьих голосов. Какы на горке, на пырекырасе, на пырекырасе, люли, на пырекрасе. Тамы стэялэ, ой, бела бирёза, бела бирёза, люли, бела бирёза. Потемнело. Зарокотал по лесу ветер – хитрый, злой. Скоро налетит шквалами. На берёзе чёрнынаи ворыны, чёрынаи ворэны, люле, чёрынаи ворэн. А мима ехал князь Григорий, князь Григорий, люле, князь Григорий. Звук стал ещё жёванее. К старухам присоединились голоса потоньше – детские. А хателы ворэна, ой, падстрелити, падстрелити, люле, падстрелити. Ни стриляй миня, ой, князь Григорий, ой, как я табе пригажуся. Человеческая фигура впереди дрогнула, расплылась в бесформенное пятно, вернулась в прежние границы, вновь расплылась. Женьку сопровождал вихрь мятых, мокрых листьев. Я ши табе пригажуся, ой, как я табе пригажуся. Я ши табе пригажуся, ой, как буду сидеть сильная, вольнай. Голоса становились карикатурнее, кукольнее – страшнее. Ветер, крепчая, завыл в такт. Зазвенела безумным колоколом сырая земля. Трещали мучительно сучья и стволы. Будешь прасить перявозу, перявозу, люле, перявозу. Я ши тибе, ой, перевязу, а я каня твайго перевяду. Каня твайго я перевяду, а сидельца тваё перякину. Сидельце тваё перякину, тебя моладыца ниспакину.[1] Нагретым дёгтем вязкое пение тянулось отовсюду, со всех сторон – справа, слева, спереди, сзади, снизу, сверху. У Прохора закружилась голова. Громче. Всё новые и новые рты становились частью тысячеротого чудовища, исполина. Прохор стал различать фигуры за деревьями по сторонам колеи. Старухи в траурных чёрных кружевах. Дородные деревенские бабы. Пионеры в шортах, красных галстуках. Старики с всклоченными бородами. |