Книга Щань. Повесть, страница 38 – Алекс Лоренц

— Ух ты! – Егорушка выпучил глаза, поднялся на цыпочки, прильнул носом к грязному стеклу. На витрине – разноцветные пистолеты-автоматы-базуки, «наборы полицейского», пластмассовые молотки, петарды, бижутерия для девочек, прочая дрянь. И посреди всего этого, на почётном месте, чудовищный робот.

— Пап, купи! – потребовал мальчонка, впившись в отца шальными глазами.

Прохор мысленно проклял и своё неосторожное обещание, и очередь в парикмахерской, и этот дурацкий вечер, и безденежье, которому было не видать конца и края.

— Сынок, выбери что-нибудь другое, – попросил он устало.

— Ну пап, я хочу этого робота!

— Нет, Егор, это исключено. – Голос стал твёрже. – Вот, посмотри, какие индейцы. Ты ведь ещё не всех собрал.

Неказистые коричневые индейцы валялись неопрятной охапкой в неприметном углу – самые дешёвые среди этого изобилия. Как и пираты из той же серии, для которых нашлось место рядышком.

— Не хочу индейцев! – разозлился Егорушка и топнул ногой. – Робота хочу!

Из ларёчного окошка разыгравшийся спектакль наблюдала девица – совсем молоденькая – с обильно напомаженными губами. Равнодушный, холодный взгляд. Жуёт жвачку, причмокивает.

Детский восторг тут же сменился смертельной обидой. Личико сморщилось, из глаз ручьём хлынули слёзы.

— Ты меня не любишь! – взвизгнул Егорушка. Прямо как девчонка.

Прохору стало стыдно. Раньше сын никогда таких концертов не закатывал. Мог надуться и не разговаривать. Но чтобы голосить на всю улицу… Таким Прохор себе своего мальчугана не представлял.

Красная пелена застлала глаза. Звонкая оплеуха – мальчонка лежит на неухоженном газоне у ларька, на пыльной проплешине.

Прохор сам не сразу понял, что произошло. Не заметил, как поднялась рука. Словно не принадлежала ему.

Егорушка сидел в пыли и, раскрыв рот, беззвучно давился обидой. Его крупно трясло. Половина лица алела.

Клацнул замок в дверце ларька.

Сам красный как рак от стыда, Прохор сгрёб сына в охапку и торопливым шагом направился в сторону дома. Не оборачивался. А девица в короткой юбке вальяжно подпёрла спиной ларёк, закурила сигарету. С едкой усмешкой глядела вслед, пока они не скрылись за углом.

— Помнишь, как ты ни за что ни про что ударил нашего мальчика, а? – спросил Танин голос из динамика. Ни тени горечи, укора. Лишь ехидство.

Конечно, помнит. Как и надменную девку из ларька, в чьих глазах оказался посмешищем. Слишком хорошо помнит. Каждый раз, проходя мимо, не может не вспоминать тот случай и её поганое лицо, что с наслаждением размазал бы по асфальту. А ещё…

…а ещё он бы надругался над этой тварью прямо в ларьке. Ворвался бы, изодрал в клочья её шлюшьи шмотки – грубо взял бы то, что причиталось ему в качестве платы за аттракцион.

Девицу вскоре сменила другая продавщица, а он каждый раз, проходя мимо, всё вспоминал густо напомаженные губы. Намертво впечатались в память.

— Он кричал на всю улицу, капризничал. Никак не успокаивался. – Прохор сидел на своём рюкзаке под деревом, глядел в пустоту. – Что мне было делать?

Таня рассмеялась. Злой, разнузданный смех.

Тогда, в тот злополучный вечер, он принёс Егорушку домой на руках. По дороге мальчик притих, но всё ещё всхлипывал, личико заплаканное. Таня не могла не заметить. Спросила, что стряслось. Муж угрюмо промолчал. Поставил сына на пол в прихожей, разулся, отправился в ванную – вымыть руки, умыть зудящее лицо. Егорушка без обиняков выложил маме: папа, мол, сильно ударил его по лицу. В тот вечер она с мужем больше не разговаривала. И весь следующий день.