Книга Люди и звери, страница 70 – Александр Трусов

— Я никогда не думал о себе с такой точки зрения.

— Любой, кто не является евреем, это гой. Ты действительно один из них.

— А ты?

Судя по выражению его лица, в эту минуту он искренне пожалел о том, что я не погиб в том овраге.

— Мой отец еврей, – произнес он раздельно.

Я хотел напомнить ему, что еврейство признается по матери, но не решился. Возможно, я действительно ничего не понимал в законах наследственности еврейского народа.

— Судя по тому, как часто и извращенно ты имеешь меня, я действительно являюсь твоим сексуальным рабом.

Некоторое время до него доходил смысл сказанного мной, после чего он понял, что я шучу, заметно расслабился и даже улыбнулся. Скользкая тема принадлежности его к еврейской расе, которую я невольно затронул, прекрасно зная, что ныне покойная мать моего шефа была самая что ни на есть русская, была оставлена в покое.

— Ладно, Саша. До завтра. Завтра у нас будет тяжелый день.

* * *

Смолина хоронили на Южном кладбище. Шеф заехал за мной где-то за час до похорон, чтобы успеть попасть домой к Смолиным до того, как будут выносить тело. Он сам был за рулем своего служебного «Мерседеса», справа от него сидел заместитель начальника нашего управления, который в ответ на мое приветствие только молча кивнул головой, а на заднем сиденье, откинувшись на спинку, сидел подтянутый, крепкий восьмидесятилетний мужчина, в котором я узнал отца шефа. Он сжимал в руках красивую резную трость с белым набалдашником и сверлил меня острым взглядом, пока я осторожно, стараясь лишний раз не нагружать вывихнутую ногу, устраивался рядом с ним.

Я никогда не мог подумать, что у Смолина было столько знакомых. Возле подъезда собралось не меньше сотни человек. Некоторые из них, конечно, были его соседями, но в основном это были сослуживцы, персонал кафедры, на которой он защищался, старые друзья и институтские товарищи, сотрудники издательств и редакций журналов, в которых он когда-то печатался. По разноцветной палитре зонтиков моросил мелкий печальный дождь, кто-то плакал, мужчины курили в стороне. Люди с красными гвоздиками в руках поочередно поднимались в квартиру, чтобы проститься со Смолиным, и возвращались во двор. Я тоже несколько раз порывался выйти из машины, но так и не решился. Видеть сейчас залитое слезами некрасивое опухшее лицо Мишиной вдовы было выше моих сил. К тому же, непонятно почему, я чувствовал свою вину перед этой семьей. Поэтому, когда шеф, вылезая из машины, кивнул мне, я покачал головой и, сославшись на боли в ноге, остался.

Когда кавалькада из двух десятков автомобилей и автобусов выехала на пересечение Пулковского и Волхонского шоссе, дождь пошел сильнее, отчаянно барабаня по окнам и металлическим крышам. Казалось, само небо плакало над нами. Промозглый ветер бушевал над одним из самых крупных в Европе кладбищ, последним местом упокоения более пяти миллионов человек. Когда-нибудь и я сюда приеду, только не в «Мерседесе», а в кузове катафалка. Прижавшись лбом к оконному стеклу, я вдруг запоздало ужаснулся тому, что вместе со Смолиным сегодня могли похоронить и меня.

Под траурные звуки управленческого оркестра гроб понесли к могиле, и люди неуверенно потянулись за ним, стараясь не оступиться с дорожки в раскисшую грязь. Шеф уже смотрел на меня откровенно осуждающе, но я так и не нашел в себе мужества пойти вместе со всеми. К некоторому моему облегчению, чувствовать себя не таким виноватым мне позволяло присутствие рядом шефского отца, который тоже не стал выходить. Мы сидели, отвернувшись каждый к своему окну, и молчали.