Книга Книга Фейшеса, страница 69 – Жауме Кабре

— Да, Меркадер, это так же верно, как то, что ты меня слышишь. Вчера ты убил Нищету.

— Но мне же сказали… – донесся стон изнутри.

— А я тут ни при чем, поверь. Кто платит, тот и командует, особенно если платит щедро. Что скажешь?

— Свинья ты, Веревочка. Все вы поганые сукины дети.

— Что, мало заплатили?

— Иди ты к черту! Предатель. Он же тебе другом был.

— И тебе! Слушай, Меркадер: убил – и точка. Поэтому я и говорю, что тебе отсюда не выбраться. – Веревочка перешел к прямой угрозе, понимая, что Меркадер не сдается: они давно знали, что держать его в узде будет непросто.

— Это ты о чем?

— Не знаю, что ты там задумал, но можешь быть уверен: сбежишь – и пойдут слухи, что это твоих рук дело, – кстати, чистейшая правда. Поверь, от тебя мокрого места не останется.

— Чего ты хочешь? Вечно меня здесь держать?

Тут Меркадер понял, что говорит с дверью. В смятении он не заметил, как Веревочка сбежал. Дверь содрогнулась от мощного удара.

— Я тебя прикончу, Веревочка! – взревел он.

— Только попробуй меня тронуть, – съежившись от дурного предчувствия, отвечал тот, спускаясь по лестнице.

На всякий случай он зарядил ружье и поставил его в угол у очага, ожидая новых приказов. Ждать оставалось недолго: сказали, до заката.

Матушка Цецилия остановилась на пороге, сделала знак сестре Эулалии, чтобы привлечь ее внимание, и посмотрела на четырех девочек – все остальные уже давно разъехались, – которые с большей или меньшей сноровкой втыкали иголочки в лоскутки. Сестрица Эулалия прервала чтение жития святой Ирины и направилась к двери. Девочки, заслышав тишину, подняли головы и уставились на монахиню.

— Продолжайте работать, девочки.

Мать Цецилия отступила на шаг назад, и обе монахини вышли из класса. Раздался шепот. Сестра Эулалия вернулась в класс и мелодичным, слегка надтреснутым голосом сказала:

— Прошу внимания: сеньорита Адела Турмеда, будьте любезны, милочка, вас вызывают.

Все головы повернулись к Аделе: той было немного досадно, что приходится оторваться от причудливого рисунка, которым она уже была увлечена, хотя начала вышивать его всего неделю назад. Она поднялась, оставила работу на стуле и с наперстком на пальце направилась к двери. Обычно суховатая матушка Цецилия ласково взяла ее за плечо и повела из класса прочь:

— Давай, деточка. Пойдем со мной в кабинет к матушке настоятельнице, хорошо?

Адела удивилась такому церемонному обращению, но не могла представить, о чем идет речь. Монахиня бормотала какие-то бессвязные фразы и не отпускала ее руки, пока они не оказались перед дверью матушки Офелии. Она постучала дважды, легонько, и сама настоятельница открыла дверь:

— Здравствуй, деточка, проходи, не стесняйся. Давай присядем и поговорим?

Адела не знала, что делать с наперстком. Решила его не снимать. Она все еще была в изумлении оттого, что никто не соблюдает правил, что нарушены самые элементарные и непреложные нормы поведения, которым ученица должна следовать в школе: ей не дали спросить, можно ли войти, не протянули крест для поцелуя, не заставили ждать…

Настоятельница заняла свое место по другую сторону стола и кивком велела другой монахине остаться.

— Дурные вести, дитя мое, – с суровым видом сказала она уже другим, соответствующим обстоятельствам голосом.