Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
За полчаса до отхода поезда они стояли на перроне, откуда кучка унылых солдат отбывала в Барселону. Пока невеста что-то спрашивала у матери, Меркадер улучил минуту, чтобы подойти поближе к брату. Повернувшись к женщинам спиной, чтобы те ничего не заметили, он протянул ему пачку купюр: — Держи, Рамон, они тебе пригодятся. — Но… Откуда ты взял столько денег? Здесь же… — Сорок дуро. Не пересчитывай, просто спрячь; никому не показывай, а то беды не оберешься. — Но откуда они у тебя? Как ты… — Да так. Накопил, – солгал он. – Только матери ничего не говори, не вздумай у меня. Рамон улыбнулся и убрал деньги в складки одежды. — Вряд ли мне будет на что их тратить, – сказал он. — Деньги всегда могут пригодиться. На еду. Да мало ли что… — Спасибо. * * * Поезд уходил почти по расписанию. Все солдаты, приткнувшись к окнам, жадно смотрели в толпу на перроне, не говоря ни слова, стараясь не думать, что им не повезет и они могут никогда не вернуться. Рамон Меркадер, тоже прижавшись к оконной раме, протягивал руку Розе, которая шла рядом с поездом. Он взглянул на мать и на старшего брата, неподвижно стоявших в сторонке. — Бывай, Рамон, – прокричал Меркадер. – Это подлянка из подлянок. Рамон кивнул на прощание, но не улыбнулся. Поезд набрал скорость, и впервые с тех пор, как умер отец, две горькие слезы навернулись Меркадеру на глаза. Как в тот страшный день, когда с Марионой случилась беда. 11 Мадрона пришла давно и спросила, не помешает ли. «Что за вопросы, Мадронета». – «Ты одна?» – спросила гостья, и сеньорита Ригау кивнула, да, Жулиа в Клубе, в эти дни они часто встречаются, знаешь, с этой смутой надо быть начеку. И две пожилые дамы уселись в гостиной, где Мерсе Ригау принимала всех гостей без исключения и где царил слабый запах нафталина. Это была уютная комната, если бы не нагромождение статуэток и вычурных рогов изобилия, не вязавшихся с фигурой хозяйки, худой и прямой, изящной и одетой в черное. Глаза Мерсе глядели настороженно, а брови ниточкой всегда были вздернуты, будто все ее удивляло. На плоской груди сияла внушительная изумрудная подвеска. Свет летнего вечера тихо гас, проникая в комнату через занавески. Та же тишина в доме, что и снаружи, в саду, отгораживавшем его от пустынной улицы. Сеньорита Ригау заказала Эсперансе ромашковый чай – «хочешь, Мадронета?» – и, оставшись наедине, они принялись судачить обо всем на свете, как делали всегда, а в особенности в последнее время, с тех пор как почил бедняга Франсеск, всего в шестьдесят девять лет, он мог бы еще многого добиться, такой был человек, но видишь, Бог решает за нас. Как его нам теперь не хватает. И перешли на патера Висенса: Мадронета, этот святой праведник берет за душу и всегда знает, как задеть за живое. Настолько он проницателен, ты понимаешь? И все же я иногда думаю, что без меня дом Ригау пошел бы прахом. – Что правда, то правда, Мерсе. И хозяйка продолжала, не знаю, чем это кончится; не понимаю, Мадрона, – и поглаживала изумруд, чтобы ей лучше думалось. – Не понимаю, почему они не берутся за дело; это бы отбило охоту дурить. Их хлебом не корми, лишь бы не работать. Но тут есть злоба: им хочется нас погубить из чистой зависти. И к тому же они богохульники. Думаю, грех не дать им крепкий отпор. Патер Висенс на днях говорил что-то в этом духе, и я очень хотела, чтобы Жулиа это слышал. А то он мастер играть словами, но с его подачи все гниет. Иногда, Мадрона, мне хочется быть мужчиной, чтобы взять все в свои руки. Я бы держала фабрику вот так, – и она подняла палец, прямой, с тщательно накрашенным ногтем, а Мадрона согласилась. – Иногда я думаю, что фабрика не в надежных руках. Ты только погляди: не успел Франсеск умереть, и сразу начались волнения. Верный знак, что он их сдерживал своим присутствием. Разве не так? Не то чтобы он был этаким командиром, но люди в него верили. И вот что я тебе скажу: они его любили. А Жулиа не такой: он пустозвон. Смотри: мне кажется, единственное, чего ждал Жулиа, – Мерсе без надобности понизила голос, наклонилась к подруге через столик и поведала ей великую тайну, – единственное, чего он ждал, – это смерти Франсеска, да простит меня Бог, чтобы верховодить самому. Она выпрямилась, наблюдая за эффектом своих слов, еще выше вздернула брови, сжала чашку в руке и отпила глоток ромашкового чая. Кончиком изящного платочка подправила губную помаду, и тут Мадрона спросила: а Энрик-то что теперь делает? Мерсе глубоко вздохнула, будто набирая разгон, потому что это была боль ее души: этот тип, твердо заявила она, никогда не знает, что делать. Франсеск, бог знает почему, его защищал. Но теперь он один. |