Книга Книга Фейшеса, страница 108 – Жауме Кабре

Монсеньор Маурисий в одиночестве гуляет по маленькому дворику с олеандрами – любимому уголку своей резиденции. Машинально разглядывает аккуратно подстриженные кусты с редкими поздними цветами. Время от времени наступает на сухие листья, которые устало роняет один из двух растущих во дворе платанов. Их он не замечает. Епископ мысленно готовится к последней встрече с Кардуччи, где будет объявлена дата суда. Две ночи монсеньор почти не спал, перебирая с секретарем бумаги по делу Жуноя. Теперь он знает достаточно, чтобы не оплошать. Это дает ему перевес над итальянцем, чьи сведения ограничиваются тем, что предоставил ему сам Маурисий, и тем, что он услышит на суде. Нерешенные вопросы можно уладить отдельно, без участия monsignore^[67].

* * *

В ту ночь патер Франсеск Рубинатс в недоумении перечитывал письмо, которое прислал ему патер Роуреда, добрый приятель по семинарии, а ныне известный историк Церкви, который как раз заканчивал исследование, посвященное женским затворническим монашеским орденам. Рубинатсу казалось, что человеку, в прошлом занимавшему должность епархиального архивариуса, нетрудно будет пролить свет на некоторые интересующие его вопросы. Патер в третий раз перечел послание друга и обескураженно покачал головой. Подтекст давался ему с трудом, в шутках он ровным счетом ничего не понимал и ясности в письмах подобного рода не усматривал никогда. Просто не знал, с какого конца их ухватить. Как перевести это словоблудие на точный язык отчетной документации? Попробуем, к примеру, так: наименование монастыря, количество монахинь. Нет-нет: дата основания ордена, дата основания обители. Куда она запропастилась? Не то.

И патер Рубинатс опять уселся перечитывать письмо, строчку за строчкой. Когда ему попадались объективные сведения, он умело вылавливал их и записывал на чистом листе бумаги. А потом, если получится, приведу все в порядок, решил секретарь.

Дражайший Кико^[68],

рад быть тебе полезным, приятель! Сказать по правде, я никогда не прочь для доброго дела блеснуть познаниями, которыми полны никем не читанные книги. Но ты не беспокойся: стоит лишь попросить меня хранить секрет, и я буду молчать, как жаба^[69]. И все же знай, что каждое слово из тех, что здесь написаны, проверено мной лично. Есть тут и такие сведения, которые, казалось бы, ни в коем случае не должны были попасть мне в руки. Во время пребывания в Фейшесе я как-то раз заехал в интересующую тебя обитель в поисках данных для диссертации, которую мусолю уже многие годы и наконец почти готов завершить: о затворнических религиозных орденах. Вышло так, что приняли меня благосклонно и даже дали мне порыться в монастырском архиве. Там хранится вся, даже самая тайная информация о жизни в обители. Доступ к ней имеют только библиотекарша, настоятельница, представительница управления ордена, прибывшая с инспекционным визитом, и те, кто ухитрился получить разрешение от высших властей (как сделал и я, а помог мне Сурока, помнишь лоботряса Суроку? Так вот, теперь он в Риме; через него мне все и удалось уладить).

Итак, как я уже говорил, вот все, что мне известно.

До 1820 года Ла-Рапита представляла собой обитель, беспрекословно исполнявшую предписания Ордена траппистов. Однако святой преподобной Юстиниане, настоятельнице из Басти, показалось, что для того, чтобы достичь истинного покаяния, мало и новых веяний, и правил строгого соблюдения, приличествующих монастырю подобного рода. Похоже, женщина была из тех, кому пальца в рот не клади, как ты считаешь?