Книга Горькая рябина, страница 52 – Василий Оглоблин

В комнате Екатерины Павловны, ярко освещенной свечами, стояла нарядная елка, привезенная Вилли из Мошногорья. В передней большой комнате был накрыт праздничный стол. Во всех комнатах горели свечи. Екатерина Павловна по-праздничному нарядная и такая же красивая, и привлекательная как дочь и Марина получили из рук Вилли и Отто рождественские подарки. Отто достал из футляра свою скрипку и играл без устали божественное: ирмосы "Отверзу уста моя" П. Чеснокова, "Хвалите имя Господне" А. Гречанинова, с особой торжественностью исполнил песнопения литургии "Благо-лови, душе моя, Господи" Сергея Рахманинова, песнь первую канона ко Пресвятой Богородице. Екатерина Павловна и Марина, сев на диване рядом. тихо подпевали под возвышающие и просветляющие душу звука скрипки: "Многими содержимь напастьми, к тебе прибегаю, спасения иский: о, мати Слова и Дево, от тяжких и лютых меня спаси". Тихо, печально и светло спели восьмую песню канона молебного ко Пресвятой Богородице.

За песнопением заискрилось в бокалах шампанское, привезенное к Рождеству из Франции, из самой Шампани. От Марины исходило сияние. И только однажды острая печаль щипнула ее сердце: она подошла к окну и взглянула на чудесную и ясную ночь и увидела, что окна у соседки Ганны были черные. Доброе сердце девушки почувствовало, что происходило в эту торжественную ночь в сердце у Николая. Ей стало жалко его и немного совестно за свое безбрежное счастье. Но разве она виновата в том, что любит не его, а чужеземца Вилли, офицера вражеской армии, ведь сердце не слушается рассудка и ему не прикажешь, за любовь не судят и чужому счастью не завидуют, тем более, что оно может быть таким кратковременным, таким призрачным, ведь никто не знает, что принесет завтрашний день.

Ровно в полночь, в первые минуты великого праздника в хату ввалился часовой, широко улыбаясь, поздравил всех с праздником и повернулся к двери, собираясь уходить, но Вилли остановил его и поднес ему полный стакан водки. Солдат снял с руки рукавицу, вытер ею губы, взял благоговейно стакан, выпил его до дна, словно совершал великое таинство, вытер той же рукавицей губы и взяв из рук Вилли бутерброд с ветчиной, молча вывалился из хаты, большой, неуклюжий в одетом поверх шинели брезентовом дождевике.

Марина, проводив его взглядом, подумала: "Такой же человек, как ее отец, как сосед дядя Степан, как все окружавшие ее русские, белорусские, украинские дядьки, так же благоговенно вытирает губы прежде чем выпить согревающи душу и тело благодатный напиток, а вот мерзнут где-то под Москвой в окопах, кормят вшей, убивают миллионами друг друга. Зачем? Почему? Ради чего? Ради какой великой цели? Ради удовлетворения непомерных амбиций двух выживших из ума безумцев и тиранов Гитлера и Сталина? Ради чего они страдают и умирают, умирают не прожив на земле отпущенного им срока? Разве ради этого почти две тысячи лет назад родился сегодня Иисус Христос? Разве ради этого принял он мученическую смерть, чтобы спасти человечество от грехопадения, ненависти и злобы. Разве ради этого?"

Майор Отто Ленц, врожденный музыкант, а не убийца, снова взял скрипку, заиграл "Единородный сыне" Сергея Рахманинова и мысли Марины оборвались как зацепившаяся за голый куст паутинка осеннего тенетника. Вилли взял ее за руку и увел за елку, в тень.