Книга Горькая рябина, страница 188 – Василий Оглоблин

— Куда путь держишь, убогая?

— В Ягодное.

— Лезь в кабину, подвезу.

Марина, не помня себя от радости, забралась в теплую кабину и посмотрела на свою благодетельницу. Из-под вскинутой на затылок зэковской шапки выбилась густая рыжая шевелюра, бойкие и веселые глаза сверлили Марину.

— Мне показалось, что бабуся шлепает, а ты вон какая еще молодая и красивая. Освободилась?

— Освободилась.

— Долго в зоне ишачила?

— Долго. Со дня ареста сегодня исполнилось двадцать лет и два месяца.

— Да ты чо?

— Да, ровно цвадцать годочков и два месяца.

— Ого! За какие же грехи тебя, сердешную на столь упекли?

— За любовь.

— Да рази за любовь карают так жестоко? А, догадалась. Немца любила, политическая?

— Да.

— Ай-я-яй! Двадцать лет! Подумать только! Я вот шесть едва осиливаю. Бесконвойная уже. Один месяц остался.

— Рада за вас, – улыбнулась Марина, – как вас звать?

— Майкой. А тебя?

— Марина.

— Ну ничо, ничо, Марина. Уже отишачила. А сама-то издалека?

— С Украины. Город есть такой Хорол.

— Не слыхивала. Ну ничо, ничо. А была хоть с ним счастливая, али так, по глупости девичьей?

— Была. Очень счастливая, да недолго.

— Убили?

— Убили.

— Значит у тебя все было позаправдешному?

— Да, все было серьезно. Обоюдная любовь. В церкви были обвенчаны. Сын без меня вырос.

— И даже детки были. Значит, была счастливая, значит, не зря страдала двадцать-то лет. За большое счастье дорого платят. Ну, ничо, ничо, ты еще молодая, красивая, поживешь еще. С сыночком повидаешься, а там и мил дружка встретишь.

— Нет. Я однолюбка. Никого мне больше не надо, мужу буду верна до гроба.

— Ничо, ничо, жизнь покажет. Взыграет ретивое и забудешь мертвого-то. Мертвые они не обидчивы. Курить хочешь? У меня сигареты есть. Махорочные. Крепкие. Аж до печенок достает.

— Не курю.

— Ужли за двадцать-то лет каторги не научилась?

— Не научилась.

— А я, девка, смалю. Пачки на день не хватает. И спирт, когда в рейсе, похлеще любого мужика глушу. А ты интеллигентная.

— Какая интеллигентная? Сразу после школы взяли, девчокой еще. Все тюрьмы прошла.

— Ай-я-яй. Все золотые годочки коту под хвост. Ну, ничо, начо, Хвост трубой и выше нос. За красивую-то любовь и пострадать можно. А у меня вот ни любви, ни хрена собачьего не было, а отмолотила шесть годочков ни за здорово живешь. Домолачиваю. А я ведь из Ягодного-то в Магадан еду. Если успеешь обернуться одной ногой, то я и до столицы подкину. Нравишься ты мне, красивая шибко.

— Не знаю, – тихо ответила Марина, – там, наверное, одной ногой не обкрутнуться.

— Похоже, не обернуться. Там большие шишки сидят, все в золотых погонах, все важные, не подступишься. Мы для них навоз. Они поверх голов на нас смотрят как на пустое место.

Лобовые стекла забивало снегом. Дворники, посвистывая, работали беспрерывно. Метель разгуливалась. Позёмка взвихрилась ввысь. Теперь мело и кружило со всех сторон. Видимости совсем не было. Марину укачивало и клонило в сон. Заметив это, Майка посоветовала:

— Покимарь, покимарь. Утомилась, чай, пешочком-то топамши.

И свирепо крутила баранку, ловко ныряя в снежную круговерть, обьезжая колдобины и выбоины на еле видной заснеженной дороге.

В Ягодном Майка высадила Марину у подъезда главного управления Севлага и подмигнув, выпалила.

— Давай, девонька, оформляй все по-быстрому и жди меня. Я подпищу одну бумагу и через час заеду за тобой и поедем в столицу.