Книга Горькая рябина, страница 187 – Василий Оглоблин

— По сусидски. Кто ж приглядит несчастну птицу?

На двери хаты повесили большой амбарный замок, окна забили крест-накрест тесинами горбыля. От Кастуся письма еще не было, ему сообщили позднее. Описали похороны и пожелали счастливой службы.

А в ночь под Рождество выпал полуметровый снег, разгулялась веселая метелица. Село запуркало, занесло, появились от хаты к хате глубокие тропинки и только к хате Катерины, побеленной и подкрашенной к празднику, не было ни стежки, ни следочка.

Холодным и ветреным днем седьмого марта шестьдесят четвертого года Марина Николаевна Калиновская с небольшим узелком в руке вышла из ворот центральной зоны Эльген. В горле все еще стоял комок непролившихся слез от горького прощания с Александром Леопольдовичем, врачами, сестрами, нянечками и больными больницы, в которой было прожито в неволе столько лет – большая половина всей ее жизни.

"Да хранит вас, сударыня, господь, да подлет вам мир в душе, счастье и благоденствие, – говорил на прощание профессор, морща нос, с трудом удерживая слезы, – а мне уже не суждено глотнуть глоток воздуха свободы, я уже тут, в неволе, распрощаюсь с миром сим, миром несправедливым и злым. А вы, сударыня, еще молоды, вы еще поживете и сделаете людям немало добра. Помните мои советы: никогда не пожелайте другому того, чего не желаете себе, никогда не ставьте себя выше и лучше другого, а всегда ставьте ниже, всегда старайтесь сделать другому то, что хотелось бы, чтобы сделали вам. Доброго вам пути…"

Марине пошел сорок третий год. Позади были двадцать лет и два месяца лишений и страданий, впереди – полная неизвестность. Будущее было таким же призрачным и туманным, как эта неизвестно куда ведущая дорога, переметаемая позёмкой, по которой неуверенно шагали теперь ее ноги, обутые в старые растоптанные кирзачи, подаренные ей вчера Александром Леопольдовичем, кирзачи, она это знала, оставшиеся после умершего в больнице зэка.

Марина с непривычки вздрагивала и оглядывалась при каждом почудившемся ей хрусте снега сзади себя. Но конвоя за спиной не было. Только бешено неслась, взвихриваясь, позёмка, мгновенно заметая ее след. Ей казалось странным и неестественным то, что вот она идет куда-то и нет за спиной штыка. Полузабытое чувство полной свободы и радовало, и пугало ее. Столько лет она выполняла бездумно только приказания и была подчинена чужой воле, а теперь надо было думать самой, что делать и куда направить свой новый шаг. Это было непривычно, напрочь забыто и пугало. Путь ее лежал в Ягодное, где находилось главное управление Севлага, где ей должны дать справку формы "А" об отбытии срока и освобождении. Из Ягодного она уже будет иметь право появиться в столице золотой Колымы – Магадане, а оттуда по воздуху попасть и на Большую Землю, в далекую и милую Полтавщину, где в какой-то неведомой ей Бересклетовке живут, должно быть, ее уже старенькая мать и взрослый, выросший без нее сын Кастусь.

Ее, обдав облаками снежной пыли, обогнали три грузовика, но ни один не остановился и не подобрал ее, одиноко шагазщую по убродной дороге. Вспомнив о страшной гибели своей подруги опошнянской Ольги Белолик, Марина поежилась и по спине пробежал неприятный озноб. Тогда тоже был март и тоже мела пурга. Вот почуют ее след волки, нападут ватагой и сожрут как Ольгу. Мартовский волк самый лютый волк. И она все чаще и чаще затравленным взглядом озиралась по сторонам и пристально всматривалась в белесый мрак, на пустынную дорогу. Заслышав гул мотора за спиной, она сошла на обочину и отчаянно замахала узелком. Большая груженая машина удивлению и радости Марины резко затормозила и остановилась. Из кабины показалась суконная зэковская шапка и хрипловатый прокуренный женский голос прокричал.