Книга Горькая рябина, страница 191 – Василий Оглоблин

Полковник засмеялся, показывая желтые гнилые зубы.

— Все просто, ясно и никаких проблем.

— Эта циничная теория уподобляет человека скоту, животному. Если бы все человечество вдруг сошло с ума и стало жить по легкомысленной и пошлой теории Коллонтай, то оно погибло бы, самоистребилось. Мир может спасти только любовь, которая все долготерпит, милосердствует, всему верит, все переносит. Только любовь спасет мир от самоубийства.

— Да, профессор Шафранский оказался прав. Вы – редкая птичка и вам пора выпорхнуть из клетки на волю.

Марина не верила своим ушам. Неужели он не вызовет конвой, неужели не отправит ее на Змейку, неужели ее в самом деле освободят досрочно? И она с замирающим сердцем следила за каждым движением полковника. А он, полистав на столе бумаги, извлек одну, размашисто написал на ней что-то и протянул ее Марине.

Оформляйте форму "А". Комната номер семь. И в добрый путь. На волю. Он встал, давая этим понять, что аудиенция окончена.

Марина вздохнула облегченно. Через полчаса она шла к своим старичкам со справкой об освобождении и не чувствовала под ногами земли.

XIII

Нелли Васильевна Дубровская встретила Марину как родную восторженно и шумно, тормоша и целуя. Неподдельная радость светилась в ее больших серых с поволокой глазах. Освободившаяся годом раньше Марины, она успела свить в Магадане уютное гнездышко. У нее была отдельная комнатка на восемь метров в недавно выстроенном пятиэтажном доме по Колымскому шоссе почти в самом центре столицы золотой Колымы – совсем небольшом сером и грязном городишке с населением менее ста тысяч человек, вечно про дуваемом всеми ветрами с моря, с бухты Нагаево и окружающих город фиолетовых сопок.

— Мариночка, душечка, освободилась?

— Освободилась. Александр Леопольдович, дни ему Бог здоровья, похлопотал. На четыре года и десять месяцев раньше освободилась.

— Как он там, наш профессор? Золотая душа.

— Стареет. Мне, говорит, уже не вырваться, тут доведется покидать сей мир.

— Жалко старика. Таких людей сейчас мало, гуманнейший человек, подвижник святой.

— А ты, Неля, устроилась недурно. Свой уголок.

— Недавно дали, а то в общаге жила, ничем почти не отличалась от нашего барака в зоне.

Комнатка действительно была чистенькой, уютной как ласточкино гнездышко. На двух больших окнах были тюлевые шторы и розовые шелковые занавески, в левом углу стояла большая кровать с горой подушек почти до потолка. Над кроватью на дешевеньком ковре висела гитара. В правом углу поблескивал лаком новий телевизор "Рекорд", посредине комнаты – большой овальный стол, накрытый ярко-голубой скатертью с кистями, вокруг стола стояли шесть мягких стульев с высокими спинками, в углу – мягкое кресло. На тумбочке в простенке – в три этажа книги в ярких переплетах наверху – безделушки, японские и китайские статуэтки, круглые часики-будильник, на полу во всю длину малиновые ковровые дорожки, и все вокруг вышито, накрахмалено, поглажено. Ни соринки, ни пылинки. На Марину повеяло давно забытым теплом и уютом мирного и тихого человеческого жилья.

— Как у тебя уютно, Неля, как чисто, – восхищалась Марина, рассматривая комнату лагерной подруги. – Я ненадолго забежала, повидаться, мне койку в гостинице обещали дать.

Марина, как тебе не совестно? Никуда не пойдешь. Никаких гостиниц, будешь жить у меня сколько тебе угодно.