Книга Горькая рябина, страница 118 – Василий Оглоблин

Всех ввели в небольшую пустую комнатку с одним квадратным окном и скамьями вдоль стен. Солдаты сразу же закрутили самокрутки из газетной бумаги и задымили вонючей махоркой. Женщины расселись на скамье, понурили головы и стали ждать.

Первой вызвали горничную гостиницы из Кобеляк, смазливую глуповатую хохотушку Галину Стацюк. Она фыркнула, привычным движением поправила волосы, взглянув на свое отражение в оконном стекле и бойко как мышка в норку нырнула в раскрытую дверь. Два солдата с винтовками сопровождали ee, двое остались в комнате. Все настороженно притихли, но из-за стенки долетали до слуха только разрозненные глухие звуки: бум-б-м-бум. Через полчаса заплаканная и увядшая как растоптанный каблуком цветок Галина вышла и тяжело опустилась на скамью, шмыгая вздернутым носиком. От подступившей икоты она не могла говорить.

— Что, Галя, сколько дали? – шептали ей.

— Ды- вад- пять пьять строгих, – еле выговорила она и опять залилась слезами. Они сыпались из ее глаз как крупные жемчужины.

— Плакать запрещено! – прикрикнул на нее старшина. – Умела кататься, умей и саночки возить.

— Хиба я каталась? – не поняла она, – у нас и ковзанок не бу-ло-о-о.

После Галины Стацюк в суд никого не вызывали более двух часов.

— Обедают, – пояснил старшина.

— А мы когда будем обедать? – спросила Ольга Белолик.

— Ждите, пока рак свистнет, рассмеялся старшина, – для вас обед еще

не сварен, повар приболел.

Женщины развязали свои узелки, отщипнули по куску черного как земля хлеба и тоже начали жевать, искоса поглядывая на начальника. Сначала он смотрел на это равнодушно, но вдруг спохватился.

— Пожрете сейчас весь хлеб, а што потом жевать станете? Ишь обрадовались, уминают за обе щеки.

— Когда потом? – удивленно спросила Софья Андреевна.

— Когда, когда? А на этапе. Вам же паек на всю дорогу выдали до Владимирского централа. А вы теперь сожрете. Чем я вас буду дорогой кормить?

И дернул себя за рыжий ус: ведь этого им говорить не следовало, это – секрет. Но слово не воробей. Вырвалось как-то ненароком. Не дай бог начальство узнает.

— Помалкивайте у меня. Никому ни звука об этапе. Поняли? Это я вам по-дружески сказал, из моего глубокого уважения, так сказать, к женскому положению. Поняли? Молчок. Сразу после суда на вокзал. Там ждет вас карета с крытым верхом, в какой раньше только цари и князья ездили.

И сморщил в улыбке губы, довольный своим остроумием.

"Значит больше в камеру номер тридцать три не попадем, – подумала Марина, – потому и вызвали с вещами и пайку дали больше обычного, на всю дорогу до новой тюрьмы, какого-то централа. А я съела больше половины"

— Шпак! – выглянул в полуоткрытую дверь секретарь. – Пожалуйте.

Софью Андреевну держали долго, не менее двух часов. Из-за дверей доносился то громкий голос мужчины, строгий, требовательный, по-видимому голос председателя суда, то дрожащий, переходящий на рыдания голос Софьи Андреевны. Марина после долгого неподвижного сидения вся оцепенела, ноги отерпли, помуравели, после съеденного хлеба тянуло в сон. Сильно хотелось пить. Она оглядела комнату, воды нигде не было.

— Воды бы хоть что ли, – попросила она, умоляюще посмотрев на старшину, пить хочется.ко

— Это, пожалуй, можно. Попробую раздобыть.

И вернулся с аллюминиевым чайником с вдавленными боками и аллюминиевой кружкой. Все напились. В дверях показалась бледная, вспотевшая учительница немецкого языка.