Книга Горькая рябина, страница 115 – Василий Оглоблин

— Цоб!

И укатила неизвестно куда. Ганна только похлопала ладонями по бедрам.

— Бачь, поихала.

И зло посмотрела на нового соседа, на его громкоголосую супружницу, уже развешивающую на веревки постиранное белье, прошипела:

— Москали, кацапы. Бачь, уся грудь в орденах. С этим не полаешься. Дал бог соседушек.

И зло сплюнув, скрылась в хате.

А через неделю тихим ласковым вечером, когда за лесом садилось огрмное солнце, бросая на землю косые лучи, когда в кронах старого клена у ворот, натыкаясь друг на друга, звенели хрущи Катерина сидела на завалинке только что побеленной нарядной хаты с Кастусем на коленях, утомленная за долгий трудовой день и тихо спрашивала внука.

— Кастусик, тебе нравится наша новая хата?

— Да, бабуся, нравится.

— Тебе хорошо тут, в деревне?

— Да, хорошо.

— Ты не хочешь назад, в город?

— Ни, не хочу.

Ну, и слава Богу.

От огорода тянуло теплой взрыхленной землей, пахло молодой зеленью, медвяным ароматом цветущего сада, взошедшим на грядке у погреба любистком, теми неповторимыми запахами, какие бывают только весной и только в деревне.

"Мариночка, родненькая моя, где ты? – мысленно спрашивала Катерина, – что с тобой?"

И из глаз скользили по щеке крупные слезы, капая на белокурую головку внука.

— Бабуся, а отчего вы плачете?

— От радости, Кастусик, от радости.

— A-а-а-а-a....

А сумерки сгущались. В болотинке под лесом громко заквакали лягушки. Земля засыпала. И к ночи сильнее разбаливалось сердце Катерины.

Глава

XII

Всесовершеннейшая любовь есть Бог в душе человека. Она изгоняет страх и делает человека внутренне свободным, независимым. Такой внутренне свободной, ни от кого не зависимой несмотря на толстые решетки на окне и часто появляющуюся в форточке дверей голову надзирателя почувствовала себя Марина. Не было страха в ее душе. Три месяца прошло с того дня как она была в последний раз у следователя Зорина и ознакомилась с обвинительным заключением, где было все: и преступная связь с фашистами, и измена родине, и контрреволюционная пропаганда и агитация, и белогвардеец Бунин. Следователь осуществил свои угрозы сгноить ее в тюрьмах и лагерях.

"Какой он хитрый и подлый, наглый и трусливый, похотливый и бесчестный, жестокий и жалкий, еще смеет о каком-то любви лепетать, – думала через строчку читая его сочинение, – ничтожество, жалкое ничтожество… "

На этот раз он не расшаркивался, не лебезил, был сух и официален и уже не пожирал ее бесстыдно своими рачьими глазами. Пока она читала несколько страниц обвинения он стоял к ней спиной, делая вид, что рассматривает что-то в пустом тюремном дворе, и оглянулся только тогда, когда Марина, дочитав и расписавшись, зашуршала бумагой.

— Прочитали?

— Да.

— Со всеми аргументами и фактами согласны?

— Нет. Но пусть будет так, как вам продиктовала ваша совесть и ваша убогая фантазия.

— При вашем желании я могу переписать.

— Нет. Отчего же. Бумага денег стоит. И труд все же.

— Бумагу пожалели, а жизнь свою не жалко?

— Это моя жизнь. И я вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

— Так, так. Расписались?

— Да, расписалась.

— И вы ничего не хотите больше сказать мне? Ведь это наше последнее свидание. Больше мы не увидимся до суда.

— Нет. Абсолютно ничего.

— Ждите вызов в суд.

И нажав кнопку, строго бросил.