Книга Горькая рябина, страница 117 – Василий Оглоблин

Нагло и бессовестно нахаркали в душу народа.

В окне начинает сереть. Залетают струи сырого холодного воздуха. Камера утробно вздыхает как вол, тянувший арбу с тяжелой поклакей, кашляет, чешется, бредит. Но Марина опять далеко. Вот она видит себя уже одиннадцатилетней девчушкой, склонившейся над гробиком своего братика Олеся, исхудалого, с восковым лицом и острым как птичий клюв носиком. Лежи словно большая кукла, наряженная в вышитую сорочку, со свечкой в костлявых пальцах. Свеча оплывает, воск капает Олесику на пальцы, но он не вздрагивает, не вытирает с пальчика горячий воск. Ей жалко братика и жутко. Впервые к ее детскому сознанию прикоснулась великая тайна смерти. И она впервые содрогнулась: ведь и она когда-то тоже будет лежать вот такой окаменевшей, бездыханной и не увидит на солнца, ни месяца, ни звезд, не услышит пения птиц и шума ветра и дождя. А потом ее закопают в землю как Олесика. Это открытие потрясло ее. И детство беззаботное и веселое оборвалось, покинуло ее. А потом быстро-быстро как июньская лунная ночь пролетели школьные годы. А потом война, несчастная роковая любовь и эта тридцать третья камера Бутырки.

Она пролежала всю ночь до самого подъема не сомкнув глаз и встала разбитая, с угарным туманом в голове и делала все механически, шла в туалет на оправку, пила кипяток, отвечала невпопад на вопросы Ольги.

— Штой-то ты, голубонька, дюке сумна и бледна, ай сон дурной приснился?

— Не спала я. Глаз не сомкнула.

— Що ж робила?

— Жизнь свою вспоминала.

— Навищо?

— Не знаю.

— Плюнь ты на все, сколько я буду тебе об этом говорить. Не горюй, не пропадем. Подумаешь, север, Колыма. И там люди живут. И мы проживем. Вроде как завербовались на крайний север, за длинными рублями поехали. Золото добывать, коммунизм строить. Ха-ха-ха…

— Хохотушка ты.

— А что плакать? Не дождутся ироды.

И погрозила двери кулаком.

В этот день сразу же после оправки и кипятка появившийся в дверях старший надзиратель, оглядев камеру, выкрикнул.

— Калиновская, на выход! В суд.

— Белолик, на выход, в суд.

— Живо!

— Вот, Мариночка, и дождались. Больше в эту камеру уже не попадем. Прощайся с подружками…

XIII

Военная коллегия Верховного Суда, куда черный ворон доставил четырех государственных преступниц-полтавщанок размещалась в старинном особняке по Никольской улице.

Марина с трудом узнала Софью Андреевну Шпак, с которой вместе приехала из Полтавы и с которой пела в вагоне "Тонкую рябину" и ела вкусные профессорские пирожки. Тогда это была яркая цветущая дама. За полгода проведенные в Бутырках она совершенно поседела. Ее богатые льняные волосы стали золистыми как ворох пепла, оставшийся после сгоревшей бумаги. Лицо ее, недавно красивое и румяное стало восковым, щеки ввалились, резко выступили скулы над глубокими височными провальями, голос охрип, под большими глазами свисли фиолетовые мешки.

— Софья Андреевна, душенька, я вас не узнала, – изумилась Марина, – вы на себя не похожи.

— Разговаривать запрещено, – оборвал се начальник конвоя, рыжеусый мордатый старшина, – следуйте в суд.

"У них, по-видимому, все поставлено на поток, – подумала Марина, пачками судят, преступление-то у всех одинаковое и следователь, наверное, был один – Сергей Рудольфович. Чего тут еще разбираться с каждым индивидуально, пошел всех чохом…"