Онлайн книга «Горькая рябина»
|
Развеселила Ольга Марину, увела от преследовавших ее горьких дум. "А ведь и в самом деле, – подумала Марина, – таким легче жить на белом свете. И чего я не такая? Похохатывала бы…" И за все три с лишним месяца пребывания в камере уснула быстро и спала долго, почти до подъема. И снились пветастые радужные сны: жито в человеческий рост, васильки, старая сосна на угоре и звенящие в небе жаворонки. И проснувшись, закусила губами соломенную подушку и зарыдала, давясь слезами, как рыдала только один раз в жизни, еще ребенком, когда увидела, как соседка тетка Ганна отрубила голову рябенькой курипе. — Чего ты, Мариночка, расплакалась? – спрашивала встревоженная Ольга. — Не знаю, Оля. Сон красивый приснился. В поле была, васильки рвала. — Плюнь на все. — Не могу я плюнуть. Кто плюет против ветра, то плевок попадает ему же в лицо. Не могу я плевать себе в душу. Не могу, Оленька… Глава X На следующий день Сергей Рудольович явился в Бутырки раньше обычного. Сегодня надо было написать обвинительное заключение по делу Калиновской. В комнате было жарко и душно. Распахнутое настежь окно не приносило прохлады, залетали только отдаленные гулы и утробные вздохи большого города. День разгуливался знойный и душный. Сильно парило. На западе начинали кучковаться зловеще-опаловые облачка стратусы – предвестники близкой грозы. Отдав распоряжение привести из тридцать третьей Калиновскую, Сергей Рудольфович ощутил сильное волнение. Им овладело тревожное нетерпение. На лбу и на шее выступил крупный пот. Он расстегнул на гимнастерке две верхних пуговицы, дышать стало легче, прилизал перед зеркалом волосы на висках, вытер пот со лба и шеи и весь превратился в слух, ожидая уже знакомый ему быстрый перебор Марининых каблучков. Тюремные коты опа еще не носила и была в домашних дешевеньких туфлях на высоком каблуке, которые постукивали по каменному полу коридора как козлиные копытца. Сегодня Сергей Рудольфович испытывал уже полузабытое чувство ожидания свидания с любимой женщиной, какое испытал только однажды в юности в Киеве. Как и тогда, стоя под круглыми часами у главпочтамта, прислушиваясь к учащенному биению сердца и ежеминутно посматривая на стрелки часов, вздрагивая при пробном стуке приближающихся женских каблучков, он и теперь, много лет спустя, чувствовал, как опять учащенно начинает биться сердце и как приливает к нему горячая волна и становится до муки сладостно и тревожно. И как тогда стрелки часов, казалось, замерла на одной цифре и время остановилось. Сколько новых дум, чувств и юношеского волнения пробудила в нем эта подследственная Марина Калиновская, к нему, казалось, вернулась уже далёкая киевская юность, он опять любил, любил пылко, страстно, безумно, любил до мучительных страданий, тоски, бессонных ночей. Не видеть ее было для него пыткой, а надзирателя с Калиновской все не было. Он уже в который раз мысленно повторял первые заученные фразы, которыми встретит ее, когда они останутся одни, умолял себя быть ласковым, нежным с ней, не сорваться как это часто с ним случается при допросах, не быть грубым, ни одним жестом, словом, взглядом не выказать своего нутра. Конечно, трудно казаться добрым, если ты злой эгоист и трудно быть ласковым, если не знаешь, что такое человеческая ласка, если ты уже давно ненавидишь всех кроме самого себя. Но надо одеть маску и расположить к себе эту божественную женщину, добиться чего бы это ни стоило ее расположения, обладания ею. Она должна ему отдаться. У него в руках богатая добыча и упустить ее было бы непростительно глупо. |