Книга Горькая рябина, страница 107 – Василий Оглоблин

— Вы несправедливы ко мне. Неужели вы не видите, что я веду себя с вами не как следователь, а как ваш друг. Ночью я думал о том, что ваше дело надо направить в такое русло и при чем с такими вескими доводами и доказательствами, чтобы у суда не возникло и тени подозрения, что следователь в каких-то корыстных целях что-то тут подтасовал, что он необъективен. Одним словом, чтобы и комар носа не поточил, как говорят у нас в народе. Сочинять я умею, родник моей фантазии неисчерпаем. Надеюсь, вы понимаете, что вся ваша дальнейшая судьба у меня в руках и будет зависеть только от того, как я поведу следствие, какое обвинительное заключение напишу. Запятую в знаменитом приговоре: "казнить нельзя помиловать" поставлю я. И от того, где я ее поставлю будет зависеть вся ваша дальнейшая жизнь.

— Понимаю, не ребенок.

— Так вот. Я могу представить дело в таком виде: в далеком провинциальном украинском городке Хороле росла замечательная девушка, воспитанная в духе коммунистических идеалов, была активной комсомолкой, вожаком молодежи, с золотой медалью окончила школу, поступала в институт, но… Началась война, Хорол оккупировали гитлеровцы, девушка сколачивала подпольную комсомольскую организацию, боевую группу, мечтала о борьбе с ненавистными оккупантами. Но в дом девушки поставили на квартиру фашистского офицера. Над чистой невинной девушкой было совершено грубое насилие и ее честное доброе имя было поругано и оклеветано. Я силой логического заключения докажу, что девушка не преступница, а несчастная жертва. А разве подвергают наказанию жертву? Я представлю дело так, что вам дадут или совсем небольшой срок или вообще признают невиновной и освободят.

— Любопытно, – усмехнулась Марина, глядя на его раскрасневшееся вспотевшее лицо, – фантазия у нас действительно неиссякаемая. Но ведь это будет ложь, подлая грубая ложь. А я физически не могу переносить любую фальш, любую неправду.

— Ложь? Да. Но ложь во спасение. Ваше спасение. Подумайте, ваше, а не мое. Я уже убедился в том, что люблю вас и хочу вас спасти.

— И вы? И вы любите?

— Да, Марина Николаевна. Полюбил с первого взгляда, с вашего первого прихода в эту комнату. Полюбил сильно, как никогда и никого не любил. Я страдаю невыносимо. мне хочется видеть вас какую минуту моей жизни. Разрешите мне поцеловать хотя бы вашу ручку.

— Не надо, они грязные, – строго сказала Марина, – и вообще я пахну камерой и парашей.

— Это меня убивает.

— О первом варианте вы сказали, а каким будет второй вариант, ведь я могу отвергнуть первый.

— О, будьте благоразумны. Не надо второго.

— И все же.

— Ах, Марина Николаевна, Марина Николаевна, у меня создается такое впечатление, что вы совершенно не желаете себе добра, не желаете, чтобы я протянул руку и спас вас.

— Я хочу знать ваш второй вариант, чтобы сделать выбор.

— Извольте, извольте. Во втором я изложу все в таком свете, как оно есть на самом деле: антисоветское воспитание, ваши взгляды на нашу советскую действительность, ваша контрреволюционная пропаганда, ваш белогвардеец Бунин – и вы загремите как выражаются уголовники на всю катушку. Двадцать пять лет лагерей вам будет обеспечено. Этого вы хотите? Это вас устраивает? Это – безумие. Это самоубийство.

— Спасибо за откровенность, – Марина иронически усмехнулась, – выбрав первый вариант, я, вероятно, буду обязана уплатить вам. Чем?