Книга Горькая рябина, страница 101 – Василий Оглоблин

— Плохой сон, Оля. Кто-то из твоих близких умер у тебя.

— Та немае у мене никого близких.

— А мама?

— Мама зосталась, так вона вже старенька, а тут здоровый зуб, крепкий.

— А жених или муж?

— Николи не було ни чоловика, ни жениха.

— Не знаю, Оля, к чему твой сон. А тебе. Оленька, не страшно тут?

— Байдуже.

— А мне страшно.

— Помолись, глупенькая, и спи.

Такими глухими и тревожными тюремными ночами, когда камера засыпала бредовым горячечным сном и откуда-то доносились странные звуки, напоминающие отдаленный волчий вой, Марина серебристо-туманным столбом лунного света словно привидение входила бесшумными шагами в родную хату, вдыхала с наслаждением ее родные запахи свежепомазанной доливки и сухих трав у божницы, скользила сначала в комнату матери, долго стояла у ее постели, прислушиваясь к ее ровному дыханию, от матери шла к кроватке Кастусика, долго стояла над ним, поправляла одеяльце, целовала в белокурые волосики и трижды перекрестив свое дорогое несчастное дитя и уронив на его румяное личико крупную слезину, тенью входила в комнату Вилли, пытаясь уловить хотя бы один знакомый аромат, но знакомых запахов уже не было, их выветрило время. И благословив всех и попрощавшись со всеми, опять снопом лунного света возвращалась в камеру, долго молилась и так с молитвой засыпала. Иногда она видела родную хату во сне, видела всех и маму и Кастусика и Вилли, просыпалась с гулко бьющимся сердцем и была счастлива. Но эти сны стали навещать ее все реже и реже.

Первого июля сразу же после обеденной баланды вошел надзиратель и выкрикнул:

— Калиновская, на выход!

— С вещами? – растерянно спросила Марина.

— Какая шустрая. Без вещей. К следователю на допрос.

Марину ввели в просторную комнату, почти пустую. За столом под портретом Сталина сидел молодой приятной наружности человек с коротко остриженными кучерявыми волосами с глубокими взлызами на высоком лбу и карими глазами чуть навыкате, с ямкой на чисто выбритом подбородке.

— Садитесь, – любезно сказал он, рассматривая Марину, – я следователь по вашему делу Сергей Рудольфович Зорин.

И опять, поигрывая толстым цветным карандашом, долго и ласково посмотрел прямо в глаза Марине. Он сильно картавил на букве "эр", вместо Рудольфович у него получалось Худольфович, а вместо Зорин – Зогин.

"Еврей, – подумала Марина, – ласково и мягко стелет да жестко спать будет."

— Назовите свое полное имя, отчество и фамилию.

— Калиновская Марина Николаевна.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот двадцать второй.

— Ах, такая молодая и… Национальность?

— Белорусска. Я родилась в Белоруссии, в Хорол родители переехали, когда я была совсем ребенком.

— Образование?

— Среднее.

— Профессия?

— Профессии никакой нет. Только окончила с золотой медалью среднюю школу, сдала документы в Нежинский пединститут, по началась война и…

— Да, война помешала учебе, и вы… Расскажите желательно поподробнее о том, чем вы были заняты после того, как началась война, о ваших связях с фашистами, оккупировавшими ваш родной город Нежин?

— Мой город не Нежин, а Хорол.

— Простите, Хорол. Я вас слушаю.

Сергей Рудольфович аккуратно воткнул в карандашницу толстый карандаш, сложил на груди по-наполеоновски белые холение руки с длинными ногтями и откинулся в кресле.