Книга Горькая рябина, страница 100 – Василий Оглоблин

День в камере был заполнен до предела. Свободного времени почти не было. Это особый метод воздействия на психику заключенных, разработанный теоретиками права для подавления в человеке его личности, его воли и самоуважения. Человек здесь превращался в бессловесного раба, в животное, в робота. Тюрьмы во все времена оставались тюрьмами. Человек, преступивший грани дозволенного изолировался от общества и подвергался наказанию. Его лишали свободы, воли. Но в наш сатанинскии и жестокий век человека лишают самого для него святого – возможности видеть небо, солнце, месяц, звезды. А лишение возможности видеть небо равносильно смерти.

Утро начиналось выносом из камеры гигантской параши, ежедневно сопровождаемое спорами и перебранкой, чья сегодня очередь выносить, доходящими до драк. "Халява, окстись, мы два дня назад выносили." "Вы?" "А Мы", "А этого не хочешь?" "Ах ты, лярва, бикса…" Руки тянулись к волосам, начинался визг, потасовка. Эти споры и дикие сцены обычно заканчивались тем, что вмешивался надзиратель, наводил дубинкой порядок и "барыню" опять тащили те, кто выносил вчера. Водрузив пустую парашу на место, становились опять в очереди и партиями шли на оправку в туалет, где как на вокзальном туалете было много писсуаров и всего шесть сидячих мест, а так как для женщин писсуары были непригодны, то опять стояли в очередях. На умывание времени почти не оставалось, уже подгоняли и торопили надзирательницы.

После оправки начиналась утренняя раздача пищи в жестяные банки, доставленная в больших ведрах, и чай и суп обычно поступали уже еле-еле теплыми. Пища выдавалась три раза в день. И все это время в камере стоял отвратительный дух вареной воблы и кислой капусты. Суп варили обычно из протухшей гнилой воблы и часто из потрохов и кишок. Раз Марине попалась в супе невычищенная кишка, набитая калом. Марина неделю не прикасалась к банке с супом, ее сразу же от одного запаха тянуло на рвоту. В средине дня была прогулка, "хороводы" как звали женщины, хождение по кругу, заложив руки назад в небольшом тюремном дворике. Заканчивался день перекличкой. И наконец наступал долгожданный отбой. Измотанные за долгий день, отупевшие, пришибленные все расходились по своим местам и умолкали, ворочая в замороченной голове неуклюжие и горькие мысли.

Иногда случались такие ночи, что камера не спала до самого подъема. В тяжелом сгустившемся и волглом воздухе висел гул. Форточка в дверях открывалась, надзиратель грозил наказанием. Но это не действовало. Гул утихал на несколько минут и вновь возобновлялся с нарастающей силой.

Так проходили в отупелости и бессмысленности своего ненужного существования за днями дни, за неделями недели, месяц за месяцем. Прошла весна. Пришло лето с невыносимой духотой в камере, когда женщины раздевались почти донага и все равно обливались потом, задыхались как выброшенные на горячий песок, под отвесный июньский зной красноперки.

Марина жила осмысленной духовной жизнью только после отбоя. Она горячо молилась и уносилась памятью в прошлое. Часто заводила душевный разговор с Ольгой, лежавшей рядом, впритык раскладушка к раскладушке.

— Оля, ты не спишь?

— Аеньки, чего тебе, Мариночка?

— Как думаешь, увидим мы еще когда-нибудь нашу очаровательную Ворсклу? – Кто знает, Мариночка, кто ведает. Мабуть, ни, не побачимо. А я ту ничь бачила во сни, будто у меня зуб совсем здоровый выпал и кровь из рота хлынула. К чему бы это?