Книга Баба Нюра против каменного века, страница 19 – Женечка Тимошкина

А тропы кто знает лучше всех? Ванька. Я к нему: где, мол, зверь ходит дальше, к каким местам тянется. Он уже разумел меня хорошо, за лето наслушался, и хоть говорил пока словами рваными, понимал всё. Подумал, закивал, повёл рукой за дальний хребет, защёлкал, замычал, изображая то ли оленя, то ли ещё кого, и я поняла: знает. Поведёт.

Собрались мы в дорогу, как в поход. Печь я загребла понадёжней, чтоб тлела, кролям задала корму с запасом, навалила в клетки травы. Взяла пустых горшков, корзину, кремнёвый нож, трут да тлеющий в горшочке уголёк, чтоб в дороге огонь заново не добывать, и мяса вяленого на прокорм.

А нож тот, кремнёвый, что брала я как самую нужную вещь, был мне особенно дорог, потому что достался не даром. Вспомнилось, как маялась я по весне, в первые недели, когда резать было нечем, а надо: и шкуру снять, и жилу разделать, и прут обстругать. Голыми руками не больно-то. Тогда и пришлось мне, городской бабке, осваивать самую первую на свете науку, каменную. Билась я о камни, искала такой, чтоб от удара колся не как попало, а острым, гладким сколом, раковиной, и нашла, кремень, серый да звонкий. Била камнем о камень, откалывала пластины, тонкие, бритвенно-острые, и резалась о них в кровь, пока не наловчилась брать с умом да подправлять край мелкими сколами. Так и пошли у меня ножи, скребки, резаки, всякий на своё дело. А после из тех же кремнёвых лезвий сладила я и серп: повставляла острые пластины рядком в расщеп кривой деревяшки, посадила на смолу да примотала жилой, вот и коса не коса, а траву жать можно. Им я всё лето и жала, помаленьку, что ни день, то охапка, и сено сушила кролям на зиму, и камыш на циновки. Работа корявая, грубая, а без неё никуда. Без острого человек в этом мире и не человек вовсе, а так, добыча.

И двинули мы, я да Ванька, а следом, ясное дело, увязался Дымок, не отстанет от такого, хоть гони. Впервые уходили мы так далеко от своего угла, и было мне тревожно бросать дом, да делать нечего.

Шли долго, полдня и ещё полдня. Ванька вёл уверенно, по приметам, ведомым ему одному, по сломанной ветке, по тропке, по следу. Места пошли незнакомые, дикие. С одного хребта открылась мне вдруг такая ширь, что дух заняло: горы за горами, синие, без счёта, леса без края, река блестит далеко внизу. Огромный был мир, пустой и грозный, и мы в нём трое, малые, как муравьи.

И вот там, с того хребта, увидала я то, от чего недобро ёкнуло сердце. Далеко, у подножия дальних гор, над лесом стоял дым. Не наш. Тонкий, прямой столб дыма, какой бывает только от костра, разведённого человеческой рукой. Значит, есть тут люди, и не один, не два, коли огонь держат. И вспомнила я разом тот камень с бурыми подтёками, и ремень, и стылого ребёнка на холодном алтаре, и поняла окончательно, нутром: те, кто Ваньку моего на смерть положили, они вон там, живые, и мир этот не пустой. Прижала я мальчишку к себе покрепче и заторопилась прочь с открытого места, под защиту леса. Не приведи господь, чтоб нас углядели.

И Дымок в тот раз показал себя не котом. Покуда мы спускались с хребта, он вдруг встал, шерсть дыбом, и зарычал низко, утробно, глядя в ту сторону, где дым. Не на зверя так рычат. Будто чуял он за тем дымом что-то, чего нам не дано было учуять. Я поёжилась. Странный был кот, я уж говорила. А в тот день и вовсе жуть взяла.