Книга Баба Нюра против каменного века, страница 21 – Женечка Тимошкина

В стойбище будто стало тише. Турх сидел не шевелясь.

— Какое то самое, — проговорил он, хотя уже понял. Нутром понял, ещё прежде слов.

— Которое мы по весне отдали на камень. Голодной. Светлое, с мёрзлой меткой у виска. Он, вождь. Живой. Ходит, ест, смеётся. Живой.

Турх долго молчал. Меченого ребёнка они отдали Море ещё по теплу, как велит обычай, как сказал Костень. Положили на камень, связали и ушли, не оглядываясь, чтоб богиня взяла своё и насытилась, чтоб не пришла зимой за всеми. Так делали отцы, и отцы их отцов. Меченые приносят беду. От того светлого тянуло холодом, как из зимней ямы, а где холод не в срок, там голод, там смерть, там Голодная отворяет пасть. Его и отдали, чтоб откупиться. А он жив.

Послали за Костенём. Шаман пришёл не скоро, как всегда, чтоб видели, что он сам себе хозяин и даже вождю не слуга. Старый, сухой, весь в ожерельях из мелких косточек, что щёлкали при каждом шаге, лицо вымазано золой, глаза красные от дыма. Выслушал, покивал, присел к огню и долго тряс свой кожаный мешок, а после высыпал на шкуру горсть костяшек, мелких, обкатанных, и склонился над ними, читая, как читал всё на свете, по костям.

— Худо, — сказал он наконец, и голос был как треск сухой ветки. — Мора жертву не приняла. Дитя живо, стало быть, пасть её пуста, а пустая пасть гневается. Кто-то отнял у богини её кусок. Чужая баба. И коли хватило у неё силы отнять у Голодной, то она не баба. Она либо дух, либо ходит в такой силе, какой у людей не бывает.

Мужчины у костра загудели, придвинулись. Бабы попрятались по шалашам, утянули детей.

Турх обвёл глазами своё стойбище, и оно показалось ему вдруг малым и хлипким перед такой бедой. Десятка три шалашей из жердей да шкур, кое-как слепленных у подножия скалы. Дым стелился низко, ел глаза. Пахло немытым телом, прелой кожей, дымом и гниющими у края стойбища объедками. У костров сидели его люди, его племя: жилистые мужики в струпьях и старых шрамах, бабы с обвисшими грудями и спутанными колтунами волос, в которых копошились вши, голопузые дети, чумазые, сопливые, дерущиеся за обглоданную кость. Старых не было почти. До седин в этом мире доживали редкие счастливцы, остальных прибирала то хворь, то зверь, то зима, то чужой кулак. Сам Турх считался уже немолодым, а годов ему было всего ничего.

Жили они, как жили деды. Мясо рвали зубами, сырое да обоженное на палке над огнём, варить не умели и не знали, что мясо можно варить. Воду пили из ладоней да из выдолбленных тыкв. Шкуры мяли кое-как, носили жёсткие, вонючие, кишащие гнусом. В голодную пору грызли кору и мёрзлую падаль и хоронили тех, кто не дотянул. Зимой набивались в шалаши вповалку, грелись телами, и всё равно к весне недосчитывались стариков и младенцев. Правил Турх кулаком и страхом, потому что иначе тут не правят: кто сильней, тот и вождь, а ослабел, так и сожрут, свои же. А над страхом перед вождём стоял страх побольше, перед Костенём и его костями, перед Морой, что вечно голодна и вечно ждёт своего.

Оттого и боялись меченых. Дитя, что родилось с меткой у виска, было не как все. В нём сидела сила, дикая, неумелая, незнамо чья, и сила эта рвалась наружу сама собой, без спросу. Иной меченый младенец морозил траву под собой, у иного из ладошек било пламя, и поди знай, что он спалит или выстудит, подрастя. Управы на ту силу у них не было, и понимания не было, был только страх. А чего боишься, то и несёшь Голодной, откупаешься. Так было всегда.