Книга Баба Нюра против каменного века, страница 16 – Женечка Тимошкина

Нитка нашлась там же, где мясо. Жилы. Я ещё раньше, потроша добычу, приметила вдоль хребта да по ногам белые тугие жилы и, по хозяйскому наитию, не выбросила, насушила. Теперь размочила, разбила камнем, расщепила на волокна. Крепче такой нитки для кожи и не сыщешь, хоть весь магазин обойди. Жилка тянется, не рвётся, в коже сама засыхает намертво.

Шкурки я выделывала, как умела, по наитию да по памяти. Скоблила с мездры остатки сала и плёнки острым камнем, мяла, тёрла, разминала через сук, чтоб не задубели колом, втирала жир, подсушивала над дымком. Не сказать чтоб выходила настоящая мягкая замша, какую делают мастера, тут наука долгая, своя, я её только нащупывала. Но кожа получалась годная, в меру мягкая, ноская.

А обувку я задумала простую, какую и прадеды наши нашивали: поршни. Кусок кожи по ноге, собрать по краю на ремешок, стянуть, обернуть вокруг щиколотки, вот тебе и башмак, мягкий, по ноге, тихий. Первый блин, ясно, вышел комом: скроила не так, мала, тесна, шов не туда пустила. Распорола, раскинула умом, выкроила сызнова, по Ванькиной ноге, обведя ступню на коже угольком. Второй раз вышло.

Села я перед мальчонкой и обула его. Он сидел тихо, во все глаза глядя, как я заворачиваю его исцарапанные ноги в мягкую кожу, затягиваю ремешок, и не понимал, что это и к чему. А как поставила его на ноги в новых поршнях, он сделал шаг, другой, потопал, удивлённо, недоверчиво, и вдруг припустил по пещере вприпрыжку, пробуя обновку, и засмеялся тем своим сиплым, ещё непривычным смехом. Я сидела на полу с иглой в руке, дура старая, и любовалась. Скольких я обувала-одевала на своём веку, а такой радости что-то не упомню. Будто и не Ваньку обула, а саму себя, маленькую, когда-то в детдоме, в первые в жизни целые ботинки.

Себе я тоже скроила поршни, и стало нам ходить по земле не в пример легче. А там взялась и за одёжу, безрукавку из шкур мастерить, на холода. Только чем дальше, тем яснее я понимала: на одних жилах да шкурах далеко не уедешь. Нужна нить помягче, потоньше, и побольше, и не из зверя, а попроще, чтоб не зависеть от того, поймаю я кого или нет. Нужна пряжа. Травяная.

Я давно приглядывалась к крапиве, что вымахала по сырым местам мне в рост. Знала смутно, и из детства, и с тех же роликов, что в её стебле прячется крепкое волокно, из какого исстари вили и нити, и верёвки, и даже холстину ткали. Полезла рвать, и, ясное дело, ожглась по самые локти, зашипела не хуже Дымка. Намахалась, нахваталась волдырей, пока не сообразила брать её привядшую, через тряпицу. Стебли ободрала, размочила, потрепала, выскребла из них волокна, длинные, серые, шелковистые, и попробовала ссучить. Вышла первая ниточка, кривая, тонкая, а крепкая, на разрыв не поддавалась. Я её разглядывала, как чудо. Это было только начало, а в мыслях у меня уже разматывался целый клубок: и нити, и верёвки, и со временем, может, холст. Но всё это после, всё в свой черёд.

А на первый случай травяное волокно да трава пошли у меня на дело попроще и насущное. Спали-то мы всё ещё в гнезде из палой листвы, по-звериному, и под бока кололо, и слёживалось оно, и сырело. Сшила я из грубых шкур да плетёнки большие чехлы, мешки, набила сухой травой, мягкой, духовитой, что накосила и насушила на солнце, и вышли у нас тюфяки. Настоящие, мягкие, тёплые тюфяки, как у людей. В первый вечер, как улеглись мы на них, Ванька зарылся в духовитое сено, завозился, засопел, и Дымок тут же примостился у него под боком, а я смотрела на них с края своего тюфяка и думала: вот ведь. Была нора, стал дом. С печью, с посудой, с обувкой, с постелью. Ещё бы стены побелить, совсем было б как у людей. И эта дурацкая бабкина мысль про побелку насмешила меня саму, и с той улыбкой я и уснула, впервые за всё это время в мягком да тёплом.