Книга Баба Нюра против каменного века, страница 20 – Женечка Тимошкина

К солонцу вывел нас Ванька под вечер. Узнала я его сразу, хоть и не видала прежде такого. Лощина меж камней, земля кругом выбита, истоптана множеством копыт, исхожена, излизана. Из-под скалы сочился родничок, и вода в нём была не простая, а солёная на вкус, горько-солёная, аж губы свело. А по краям, где вода подсыхала на камнях да на земле, белел налёт, корка, серовато-белая. Соль. Я лизнула камень, и язык обожгло знакомым, забытым за лето вкусом, и я чуть не заплакала от радости, дура старая. Соль. Вот она.

Только и тут было неспокойно. Приметила я у солонца не одни звериные следы. Кострище старое, чёрное. Кости, что лежали не как зверь обронил, а сложены кем-то. Камни, кем-то ворочанные. Ходили сюда и люди, за той же солью, что и мы. Стало быть, место общее, бойкое, и встретить тут можно всякого. Я заторопилась. Соскребла кремнёвым ножом корку соли с камней, собрала, сколько было, в горшок. Набрала и солёной воды полные горшки, чтоб дома выпарить, добыть ещё. И, не мешкая, увела своих прочь от того бойкого места, в лес, на ночёвку, подальше от чужих кострищ.

Домой воротились мы на другой день, усталые, но с добычей. И тут отыгрались мои горшки. Солёную воду, что принесла, я поставила на огонь и долго парила, выпаривала, покуда вода вся не ушла паром, а на дне не остался белый, драгоценный осадок. Соль. Своя, добытая, выпаренная. Я её бережно ссыпала, до крупинки. С той, что соскребла на солонце, набрался у меня добрый запас, на всю заготовку хватит, да ещё и останется.

В тот вечер сварила я похлёбку и впервые за всё лето её посолила. Самую малость, щепоть. И простая наша похлёбка вдруг сделалась царским кушаньем. Ванька хлебал, причмокивал, тыкал в горшок и выговаривал новое, выученное за дорогу слово:

— Соль! Соль!

— Соль, родной, — смеялась я. — Она самая. Теперь, Ванюша, заживём, теперь и на зиму запасёмся как след.

Соль я добыла, и это был большой день. Теперь можно было браться за главное, за зимний припас: солить рыбу, мясо, грибы, ставить впрок, набивать погреб. Лето сделало своё дело, впереди была осень, пора собирать да запасать.

А только не уходил у меня из головы тот дальний дым над лесом. Лежала я ночью у тёплой печи, слушала, как сопят рядом мальчишка да кот, и думала тяжёлую думу. Не одни мы в этом мире. Где-то за горами живут люди, и есть меж ними такие, что кладут детей на камень. Покуда они далеко и нас не ведают. Но мир тесен, рано ли поздно, а доведётся свидеться. И когда доведётся, я своих в обиду не дам. Я за этого мальчишку уже раз со смертью поспорила и не уступила. Не уступлю и впредь, кто бы за ним ни пришёл.

С тем и уснула, обняв своё неспокойное, отвоёванное у целого света счастье.

Двое дозорных вернулись в стойбище на закате, и по тому, как они шли, пригнувшись, не поднимая глаз, Турх понял: принесли дурное.

Он сидел у большого костра и обгладывал кость, и не встал. Вождю вставать перед своими не пристало. Дозорные пали на корточки, и старший, тяжело дыша, заговорил, мешая слова со страхом.

— Вождь. У солёного камня. Мы видели.

— Кого, — сказал Турх и отложил кость.

— Чужую. Женщину. Не нашу, не из племён. Одна, с дитём. Высокая, прямая, глядит, как бабы не глядят. И при ней, — дозорный сглотнул, оглянулся, понизил голос. — При ней дитя. Светлое. Меченое. То самое.