Книга Баба Нюра против каменного века, страница 18 – Женечка Тимошкина

— Своих не трогать, чёрная морда, — выговаривала я ему. — Это не обед, это хозяйство. Тебе мясо носят? Носят. Вот и не зарься.

Он слушал, отворачивался с этакой оскорблённой важностью, мол, больно надо, а чуть отвернёшься, опять сидит, караулит. Хитёр был, как бес. И умён не по-кошачьи, я давно приметила. Глядел осмысленно, понимал, кажется, больше, чем зверю положено. Да и рос не по дням. Тот заморыш, что я с ладонь отбила у собак, к концу лета вымахал в крепкого котищу с тяжёлой лапой и всё не унимался расти. Странный был кот. Но свой, родной до невозможности, и я на ту странность тогда особо не загадывала.

А слово вышло само, на этой самой кутерьме с клеткой.

Подобрался раз Дымок к кролям совсем уж близко, привстал, изготовился к прыжку. А Ванька, что кролей этих полюбил и взял над ними догляд, кинулся коту наперерез, замахал руками, отгоняя. И вдруг, отгоняя, выкрикнул. Звонко, сердито, на весь двор:

— Дым!

Я выронила корзину.

Мальчишка, что от меня за всё лето ни единого людского слова не сказал, а только рычал да мычал по-звериному, стоял, тыкал пальцем в кота и кричал, осердясь:

— Дым! Дым!

Кота звал. Имя сказал. Первое слово. Я опустилась прямо где стояла, на землю, и глядела на него во все глаза, и сердце колотилось как не знаю что. Не «мама», не «дай», не «хочу». Дым. Кота, чёрного засранца, шкоду, и помянул он первым словом. И смех, и слёзы.

— Дым, Дым, — повторял Ванька, довольный, что нашёл звук, что я гляжу, что вышло громко.

— Дым, родной, — выговорила я наконец, и голос у меня сел. — Дым, верно. Вот он, Дым. Умница ты моя, заговорил.

В тот вечер я не помнила себя от тихого счастья. Печь, горшки, огонь, кроли, всё это было важно, спору нет, без этого нам не выжить. Но то слово было важнее всего, что я тут наделала. Потому что огонь грел тело, а слово значило, что дитя моё оттаивает, возвращается из своей звериной мерзлоты обратно к людям. Что было в нём заморожено, то понемногу таяло. Лёд уходил, шла вода.

К ночи Ванька, засыпая на тёплом тюфяке, всё бормотал сквозь сон своё единственное слово, баюкал им сам себя: дым, дым, дым. А чёрный виновник торжества дрых рядом, привалившись к мальчишке тяжёлым боком, и ухом не вёл, что отныне его имя, его одно, малой носит на языке, как первую драгоценность.

От автора. Тихонько напомню: звёздочка и комментарий ничего не стоят, а автору и книге помогают крепко. Спасибо, что вы с Нюрой.

Лето клонилось к концу, и всё чаще думала я о соли. Без соли мы прожили всё лето, поначалу-то ничего, а потом я стала примечать: тянет. Тянет на солёное так, что хоть плачь, и меня, и Ваньку. Тело своё просит, его не обманешь, без соли человек слабеет, я это знала, и в войну видала, как от бессолья люди пухнут да маются. А пуще того подходила пора большой заготовки. Рыбу, мясо впрок, на всю зиму, без соли не положишь, протухнет. Сушить-то я сушила, мочёное ставила, там соль не нужна, а вот засол, главный зимний припас, без неё никак. Стало быть, кровь из носу, а соль надо добыть.

Где её взять, я голову ломала не один день. И надумала по-простому, по-звериному. Соль ведь не одному человеку нужна, всякой твари нужна. И коли есть она в этом краю, то звери к ней тропу протоптали, это уж как пить дать. Олень ли, кабан, всякая копытная скотина соль чует за версту и ходит её лизать на солонцы. Найти бы такую тропу да пройти по ней до места.