Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 23 – Ольга Вереск

Если Данила занимается.

Его имя в сообщении матери бьёт ниже груди. Глупо. Даже здесь.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Живот холодеет. Потом — против воли — тепло: на фотографии я рядом с ним, почти касается плечо. Стыдно, что замечаю это раньше текста.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

Смотрю на него раньше, чем решаю. Чёрная рубашка, открытые запястья. Вчера эти руки были над моим договором. Сегодня хочется и ударить, и чтобы он подошёл один.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Его взгляд опускается на термос.

Потом ниже — на грудь под свитером, на сумку у бедра. Я чувствую этот взгляд кожей. Соски отзываются от холода холла и от него сразу. Прижимаю термос плотнее, будто это поможет.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Помню и другое: как эти же пальцы гладили край стола, пока я смотрела на его рот. Как хотелось, чтобы он коснулся не бумаги.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Чувствую холод и чужие взгляды. Поправляю, злясь, что думаю, видел ли он полоску кожи.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.