Книга Зловещая мелодия, страница 118 – Эрик Фуасье

Когда Эмили разместилась в салоне берлины, мужчины вдвоем уселись на скамеечку для кучера. Прежде чем взяться за вожжи, лорд Блэкберн обратил к Валантену помрачневший взгляд:

— Я действительно беспокоюсь за Эмили, – вздохнул он с озабоченным видом. – Поимка истинных преступников представляется мне единственным способом положить конец ее терзаниям. А пока что я сильно опасаюсь за ее душевное здоровье.

В голосе инженера прозвучало такое отчаяние, что инспектор счел своим долгом успокоить его тревоги:

— По-моему, ваши страхи несколько преувеличены. Мисс Эмили, конечно, прошла через страшные испытания, но я думаю, она сильнее, чем вы предполагаете. Мне кажется, она обладает силой воли и энергией, какие редко у кого встретишь.

— Благодарю за слова утешения, но я слишком хорошо знаю свою сестру. Возможно, из чувства гордости она способна обмануть чужого человека, однако я-то вижу, как сильно Эмили сейчас страдает. Скажу честно, я боюсь, что она может просто не выдержать этих переживаний, если ситуация не разрешится в скором времени. А потому, друг мой, – вы же позволите мне называть вас другом? – я должен признаться, что все мои надежды связаны с вами и с вашей проницательностью. От вас зависит не только успех всего расследования, но и жизнь одной невинной души, уже и так настрадавшейся без меры.

Феликс Арвер отложил перо на подставку, встал с неудобного стула и сладко потянулся. Все тело ломило. Бледное сияние рассвета просачивалось сквозь жалюзи в спальне. А все дело в том, что, охваченный неодолимым творческим порывом, он всю ночь напролет работал без перерывов над первыми сценами той самой пьесы, которая в его мечтах должна была триумфально вернуть Аглаэ на подмостки.

Наткнувшись взглядом на отражение своего изможденного лица в зеркале на платяном шкафу, он сам поразился, с трудом узнав себя в лохматом, согбенном усталостью существе, ошалело взиравшем на него оттуда. Жилет у существа был расстегнут, рубашка выпросталась из штанов, глаза покраснели от бессонной ночи, волосы торчали дыбом, потому что длинные нервные пальцы непрестанно теребили их в поэтических исканиях. Парадоксальным образом он находил некое мазохистское удовольствие в том, что вот так всю ночь изнурял себя работой, спеша создать изысканный ларец для драгоценного таланта прекрасной женщины. Для Феликса это был способ воздать ей дань уважения. Две ночи назад ему казалось, что он грезит наяву, когда Аглаэ пригласила его поужинать в «Парижское кафе», – получилось настоящее свидание, романтический тет-а-тет, и она делала недвусмысленные авансы. Ничего подобного он не ожидал после того, как холодна она с ним была на балу-маскараде, и боялся все испортить слишком смелым поведением. Зато теперь, на следующем свидании, Феликс собирался прочитать ей первый акт своей пьесы, чтобы она поняла не только то, как высоко он ее ценит, но и все преимущества общения с поэтом, а не с каким-то там вульгарным полицейским.

Предвкушая восторги, которые непременно вызовет у Аглаэ его драматургический шедевр, Феликс подошел поближе к зеркалу, пригладил волосы и бороду, а затем, сложив губы сердечком, послал своему отражению воздушный поцелуй и, накинув поношенный домашний халат, отправился в гостиную. Растопив там печку, чтобы согреть выстуженный за ночь воздух, он распахнул ставни. В этот ранний час улица Урсулинок, как спящая красавица, тонула в перинах из предрассветных сумерек и тумана. Владелец тряпичной лавки на противоположной стороне мостовой еще не открыл свое заведение. Не считая кравшейся вдоль фасадов кошки, единственным живым существом в обозримом пространстве был продавец кофе, который установил прилавок на тротуаре и выставил на нем чайник с исходящим пáром цикорием и пустые чашки. А еще у подворотни здания, в котором жил Феликс Арвер, стоял фиакр.