Книга Зловещая мелодия, страница 112 – Эрик Фуасье

— Ну конечно, надейтесь, Феликс! Надейтесь! Надежда торопит жить, ведь правда?

Говоря это, Аглаэ бросила взгляд в конец зала на палисандровые часы с маятником, декорированные мозаикой из разных пород дерева. Стрелки приближались к полуночи. Если все пройдет как задумано, Подвох уже скоро должен покинуть квартирку милейшего Феликса Арвера. Взломать входную дверь для такого мастера – детская забава, обычные замки́ для него никакой сложности представлять не могут, и он наверняка давно уже сумел тихонько проникнуть в квартиру, не всполошив соседей. В любом случае с ним пошел Тафик – постоять на стреме. Теперь оставалось лишь надеяться, что двое полицейских сумеют достать мешок из каминной трубы, и главное – что в нем окажутся драгоценности, украденные из особняка Крейанкура. После этого им понадобится всего полчаса, чтобы с улицы Урсулинок доехать на фиакре до «Парижского кафе». А пока ей придется продолжать отвлекать Арвера, ломая перед ним комедию.

— Дорогая Аглаэ! – не унимался восторженный поэт и по совместительству клерк из нотариальной конторы. – Как бы я хотел, чтобы вы могли читать во мне, как в открытой книге! Тогда бы вы знали, насколько это завуалированное признание, каковое вам пришлось высказать в подобной форме из-за девичьего стыда – о, сколь трепетно-восхитительного! – переполнило мое сердце чистейшим ликованием. Вы только что сделали меня счастливейшим из смертных! Теперь я мечтаю лишь о том, чтобы вы отныне стали моей музой, единственной вдохновительницей всех моих творений!

Он и дальше говорил так выспренне и с таким пылом, что это было уморительно, а голос у него ломался, как у подростка, – то басил, то давал петуха. Этот вокальный экзерсис смешно контрастировал с обликом унылого клерка и густой бородой, которая его старила. Все больше и больше увлекаясь собственной речью, Феликс помогал себе экзальтированными жестами – прижимал ладонь к сердцу, то и дело вскидывал руки, декламируя сонет, как вдохновенный артист на подмостках.

«С ума сойти! У этого олуха очень искренний вид. Похоже, он и правда в меня влюбился! – мысленно ужаснулась Аглаэ. – Если бы у меня не было веских оснований считать, что передо мной убийца и грабитель, я сочла бы эту мальчишескую неуклюжесть даже трогательной. Решительно, Валантен прав, когда говорит, что порок и злодейство умеют принимать разные обличья, даже самые невероятные, в этом грешном мире!»

Она слушала не перебивая. Достаточно было время от времени подбадривать Феликса одной из тех сногсшибательных улыбок, секрет которых был ей хорошо известен, чтобы он не умолкал, расписывая сюжеты грядущих поэм – посвященных, все как одна, конечно же, только ей, – и рисуя будущее, в котором взаимная страсть вознесет их на небывалые вершины и сделает самой знаменитой парой в престижных салонах литературного мира.

— А знаете что, душенька моя? Я завтра же возьмусь сочинять новую пьесу. И это будет не какой-нибудь там водевиль, а романтическая трагедия на тему запретной, несбыточной любви. Она станет моим шедевром! Разумеется, главная роль будет принадлежать вам! Я умираю от желания снова увидеть вас на подмостках. Мое перо и ваш непревзойденный актерский талант распахнут для нас обоих врата к успеху. Рядом с вами я чувствую, что готов горы свернуть!.. Аглаэ? Но вы меня, кажется, не слушаете…