Книга Дух Офуми, страница 50 – Окамото Кидо

— Ну, если так – приму с благодарностью.

Они сели друг против друга. Пока гость осушал чашечку за чашечкой, Модзихару рассказала ему всё без утайки. Она открыла даже то, что именно по её совету в дом была принята служанка О-Каку. И это известие, казалось, чрезвычайно его заинтересовало: сыщик не раз откладывал чашечку и погружался в раздумья. Наконец, невзирая на уговоры хозяйки остаться, он поднялся.

— Дел еще невпроворот. Тут уж не до хмельных бесед. Но я непременно зайду еще, – пообещал он.

Он оставил на татами деньги, завернутые в бумагу, и, как ни отказывалась Модзихару, так и ушел, оставив её в смущении. На улице всё еще временами сыпалась ледяная крупа. От неё он прямиком направился обратно к «Цу-но-кунии», выманил наружу плотника Канкити и еще раз расспросил его об О-Ясу. Потом призвал служанку О-Каку. Та повторила то же, что уже говорила Модзихару: по её словам, она действительно видела приметы тайных встреч. Но при этом упорно твердила, что сама к этому делу не причастна и лишь случайно стала свидетельницей греха.

После этого Цунэкити сходил в Хаттёбори. Там все уже склонялись к мысли, что дело ясное: женщина и приказчик сговорились и повесились. Но поскольку связь между хозяйкой дома и служащим почиталась преступлением тяжким, ему всё же велели: если где-то всплывет новая улика, не лениться и продолжить поиски. Однако ни про О-Ясу, ни про призрак он начальству не обмолвился. Лишь заметил вскользь, что кое-что в этом деле кажется ему сомнительным и он хотел бы копнуть глубже. Оттуда он сразу направился в Канду, к мастеру Хансити, и они долго о чем-то совещались за закрытыми дверями.

На следующий день из «Цу-но-кунии» вынесли тело О-Фудзи. Но так как считалось, что она умерла в позоре, открытые похороны были невозможны; потому лишь с наступлением густых сумерек гроб вынесли потихоньку, почти крадучись. Соседи нарочно держались в стороне, и мало кто пошел провожать её в последний путь. Модзихару зашла лишь на миг выразить соболезнование. За гробом шли плотник Канкити, двое молодых работников да один родственник. Соседи перешептывались: для хозяйки столь зажиточной и уважаемой лавки это была жалкая и безотрадная кончина.

Хозяин, Дзиробэй, от стыда не показывался людям и всё сидел взаперти. Поговаривали, что по прошествии первых семи поминальных дней он окончательно уйдет в монастырь. В доме осталась одна О-Юки. Если и хозяин покинет стены лавки, кто же станет её опорой? Этим вопросом жил весь квартал. Модзихару же всё сильнее верилось, что проклятие О-Ясу и впрямь истребит этот род до корня. Но семь дней миновали, а Дзиробэй так и не уехал. Напротив, пополз слух, будто он слег: слишком тяжким грузом легли на его плечи недавние беды. Лавка почти не торговала; какие-то дальние родственники сновали по дому, помогая справляться с делами.

Три дня спустя после поминок, уже поздно вечером, Модзихару возвращалась из Сибы, где навещала знакомую. Когда она подошла к краю пруда Тамэикэ, было уже около десяти часов. Последние события так измотали её, что сама эта темная дорога вдоль воды казалась ей преддверием ада. В ту пору у подножия холма Саннояма раскинулся широкий пруд, и ходили даже слухи, будто в его глубинах водятся выдры-оборотни. Вспомнив о призрачной девушке, Модзихару вся сжалась от страха. Ночь была безлунная, небо тусклое, затянутое морозной дымкой, а в сухих камышах слышались холодные крики диких гусей.