Книга Пешка бронзового века, страница 128 – ИМП

Может, это были шурахи. Может, чужой род, привлечённый тем же небесным копьём, что привело сюда их самих. Может, кто-то ещё, о ком Сола вообще ничего не знала и никогда не узнает.

Она понимала одно: их было несколько, они были вооружены одинаковым оружием, и не звери оставили в лосиной туше эти стрелы, не звери вытоптали землю вокруг такими широкими, беспорядочными кругами.

Малки нигде не было — ни рядом, ни дальше, сколько бы Сола ни вглядывалась в кусты и распадки, обходя лощину снова и снова, пока солнце не начало клониться к закату. Ни тела. Ни крови, которую она узнала бы как её собственную. Только чужие стрелы в чужой добыче и сорванный, залитый чужой волей шнурок в высокой траве.

Сола сжала лапку в кулаке так, что высохший мех впился в кожу, и опустилась в пыль рядом с гниющей тушей, не в силах больше сдерживаться, разревелась.

Она не могла знать наверняка. Тела не было — ни здесь, ни там, куда хватало взгляда, а без тела оставалась хотя бы тень надежды, за которую можно было бы уцепиться, если бы Сола умела цепляться за такие тени. Но всё, что она видела, всё, что подсказывало ей нутро, выученное годами наблюдать за чужой жестокостью, за тем, как легко человек может исчезнуть из жизни рода и не вернуться, говорило одно и то же, не оставляя места сомнению.

Малка была мертва, или хуже — увезена туда, откуда живыми уже не возвращаются.

И дух, который мог бы пойти следом сразу же, в первый же вечер, пока след ещё был свеж, а расстояние — не таким огромным, остался сидеть у своего «отца», потому что где-то в его непостижимой, чуждой воле нашлась причина не пойти.

Сола просидела над тушей до темноты, сжимая в кулаке разорванный шнурок, а когда наконец поднялась, чтобы идти обратно тем же долгим путём, каким пришла сюда, поняла, что плачет — уже беззвучно, уже без слёз, горько, не в силах что-либо изменить.

Землянка, в которую её привели, оказалась не тем, чего Малка боялась всю дорогу, после своего пленения.

Она готовилась к яме, к загону, к клетке из жердей, к вони и тесноте, какую сама видела однажды в детстве, когда род пленил чужака-охотника и держал его связанным у коновязи, пока старейшины решали его судьбу. Вместо этого её провели мимо общей ямы для пленников — Малка отметила её боковым зрением, низкую, обнесённую частоколом, откуда тянуло смрадом гнилой соломы и запахом давно не мытых тел, разносимого ветром по округе, — её подвели к отдельному, вросшему в землю жилищу на самом краю стойбища, у подножия скального выступа.

Землянка была тесной, но на удивление чистой: земляной пол, укрытый свежим лапником, стены, обмазанные глиной и укреплённые жердями, очаг посередине — потухший, но явно недавно топленный. У входа воткнули в землю два копья крест-накрест — не как решётку, или преграду, а скорее как знак, что здесь живёт кто-то, кого стоит обходить стороной, и без разрешения куда соваться не стоит.

Малку провели внутрь без грубости — просто подтолкнув рукой в спину, показывая, куда идти, — и оставили одну.

Снаружи осталась охрана. Двое, судя по звукам шагов и негромкому разговору за пологом. Малка понимала, что такое отношение шурахов к ней неестественно — они явно не считали её обычной пленницей.

Она села у потухшего очага, поковыряв пальцем остывшие угли, после чего обхватила колени руками и попыталась решить как быть дальше, понять, куда она попала и что теперь с ней будет. Вот только при всем желании ничего хорошего в отношении её будущего в голову не лезло. Рассказы родичей про этих людоедов во многом разнились от рассказчика к рассказчику, но в одном они всегда сходились: если ты попал к ним в полон, то лучше быстрая смерть сразу. Её же — Малку — шурахи как-то позабыли об этом спросить.