Книга Пешка бронзового века, страница 125 – ИМП

Потому он не стал спорить, даже пытаться.

Не потому что не хотел. Хотел — и это было странно само по себе, потому что желание обычно приходило к нему вместе с приказом, а не раньше него, не наперекор ему. Он помнил это ощущение по немногим прежним случаям: ящерица со сломанным хвостом, звёздное небо, на которое он полюбил смотреть вечерами. Раньше он и подумать не мог, что можно вот так просто делать что-либо без всякой цели, совершенно бесполезное, и получать от этого удовлетворение. А также его голову стали наполнять странные мысли, далёкие от требований для выполнения задач, — как в тот миг в темноте карстовой пещеры, когда его спасли не столько тренировки и протоколы, сколько что-то не свойственное им — его собственное желание выжить. Тогда это желание было направлено на него самого, пусть и под предлогом спасения генерала. Сейчас — впервые — оно было направлено на кого-то другого. На того, кто рядом, кто, возможно, попал в беду и кому он мог бы помочь.

Но он так же знал, что спорить с Системой бесполезно. Правило это входило в изначальное обучение Пешек, где их, ещё зародышей, обучали главному: спорить с Системой нельзя, за непослушанием шло неотвратимое наказание ударом встроенного шокера.

Вот и сейчас он подчинился, потому что так его приучили, — иного варианта он и не знал.

— Нет, — ответил он девушке. Как мог, постарался объяснить, но вышло откровенно плохо. Язык аборигенов был слишком плохо изучен, и даже выучи он его хорошо, навряд ли нашлись бы слова, способные объяснить всю ситуацию. — Здесь нужна помощь. Здесь и сейчас. Я не могу.

Он не нашёл в своём скудном запасе её языка слов, чтобы сказать что-то ещё — что он хотел бы иначе, что сам не согласен с тем, что вынужден ей сказать, что где-то внутри него сейчас происходит нечто, для чего у него нет ни термина, ни самоназвания. Всего этого он не умел выразить даже на общеимперском, а уж тем более на языке аборигенов.

Он просто повернулся и вернулся к медицинскому боксу, потому что там действительно было что проверить: забился один из элементов блока, требовался небольшой ремонт, а откладывать замену означало создавать риск, которого он не имел права создавать.

* * *

Отказ духа прозвучал так буднично, так спокойно, что Сола не сразу поняла, что произошло.

Потом поняла — и что-то внутри неё оборвалось, будто подмытый берег обвалился под весенним паводком, разбив все её надуманные надежды и мечты.

Она стояла и смотрела на духа, склонившегося над своим родичем, будто Малки для него никогда не существовало, будто просьба уже была забыта в тот же миг, когда прозвучала. Он не злился. Не оправдывался. Не пытался объясниться, не отвёл взгляда виновато, как отводят его люди, которым стыдно за собственные слова. Просто сказал «нет» — так, как говорят о решении, о котором не стоит больше говорить.

Сола вспомнила, как совсем недавно, утром, лёжа на мягком лежаке, думала о доме. О роде. Глаза сами намокли против воли.

Какой же глупой она была.

Дух — не родич. Не отец, не брат, не защитник по доброй воле, каким бы тёплым ни казался костёр, у которого они втроём сидели по вечерам, каким бы родным ни стал за недели запах дыма и печёных кореньев. Он не человек. У него свои законы, свои духи над ним, своя воля, которой она не понимает и, возможно, никогда не поймёт, сколько бы лет ни прожила рядом с ним. Он спас их у водопада, быть может, из жалости, а может, просто так совпало — их дороги пересеклись с его путём, который шёл мимо них, а не к ним. Он кормил их, лечил, учил драться — не из любви, а по причинам, которые Сола не могла назвать и, наверное, не смогла бы понять, даже если бы он попытался объяснить, но которые, очевидно, ничего общего не имели с тем, что она по-детски, по-глупому вообразила себе.