Книга Дело чести, страница 133 – Андрей Булычев

Кулгунин подался вперёд. Егоров, до того сидевший неподвижно, откинулся на спинку кресла, но лица не переменил — только взгляд стал тяжелее.

— Так вот, Головин пояснил, что во дворце, куда он теперь вхож, шепчутся о том, кто из генералов возвращён, а кто ещё нет, и есть даже утверждённые списки. — Гусев перевёл дух. — И что те списки ему удалось увидеть, но вот твоего имени в них не нашлось. Тогда он начал осторожно выспрашивать у тех, кто поближе к государю. И один из доверенных, имени которого он мне не открыл, старый знакомец Головина, проговорился: что у самого императора будто бы была особая запись напротив фамилии «Егоров», где значилось, что вы, Алексей Петрович, ещё до воцарения Александра отзывались о нём как о неспособном правителе, что называли его неопытным и слабым, подверженным дурным влияниям, и что в случае крайней необходимости не стали бы защищать ни его, ни его семью, а напротив, готовы были его взять под арест.

Сергей говорил почти шёпотом. В кабинете воцарилось такое безмолвие, что слышно было лишь, как в изразцовой печи потрескивают прогорающие дрова да гудит за окнами ветер.

— И государь, — продолжал Гусев, — молодой, неуверенный, после смерти отца и без того мучимый угрызениями совести, похоже, поверил. Он не стал проверять, когда такие слова говорились и при каких обстоятельствах. Как видно, ему оказалось достаточно самого факта, что какой-то опальный генерал заранее отказал ему и его семье в поддержке и осудил его. Ну а Пален… — Гусев произнёс это имя глухо, с ненавистью. — Пален, который как раз в то время хлопотал перед государем, утверждая себя в роли первого советника и оттесняя других, по словам доверенного лица графа Головина, как раз и был тем, кто принёс ему эти слова. Это он донёс до Александра, что сам слышал от вас эти суждения, когда приезжал в Егорьевское с инспекцией, и что якобы вы отказались быть готовым защитить наследника. Нет, он не подтверждал чужие слухи — он сам их создал и сам их подал как собственное свидетельство. Государю оставалось лишь поверить человеку, который стоял так близко у трона и казался ему верным слугой. Потом-то, по прошествии нескольких месяцев, он отстранил от себя и самого Палена, но его слова не просто запали в душу — судя по всему, они породили там глухую обиду и страх. Александр теперь сам повсюду видит скрытый заговор и до смерти опасается повторения того, что официально называется всюду как «апоплексический удар». Ему, молодому и неуверенному, в гвардии ненадёжный генерал сейчас не нужен. Зачем ему держать при себе человека, на чью шпагу и даже полк в час нужды нельзя будет опереться?

— Алексей, ты что молчишь?! — вскинулся Кулгунин. — Неужто и правда всё так было? Не может быть! А я ведь его несколько раз расспрашивал, — повернулся он к Гусеву. — Ну ведь явно не для подсчёта ружей сюда закатывал Пален. Так он ведь ничего не рассказывает. Алексей?!

— Ну что ты от меня хочешь услышать? — произнёс тот глухо. — Присяги я не нарушил, в заговор никакой не вступал и руки мои чистые, не в крови. А про разговор ничего не могу сказать, потому что слово дал…

— Палену?! — воскликнул разгорячённо Кулгунин. — Да какое там вообще слово может быть перед этим прохиндеем?! Ведь оправдаться же можно перед государем!