Книга В аду нам не рады, страница 57 – Сергей Жарковский

И ведь это было, змеиное молоко, ещё до Чернобыля!

В животе что-то провернулось, и сразу плеснула вокруг Житкура огромная река под масляно режущим солнцем. На веранде плавучего дома сидели на плетёных стульях два пожилых неспортивных человека в шортах и очках, оба красные от солнечного ожога, и беседовали. Житкуру было неслышно, о чём, потому что плавучий дом был в двадцати трёх метрах от него, хотя и надвигался, и в ушах были вода, был плеск, и был гул от солнца. Потом один, который усатый, остановил скептические раздражённые речи второго поднятием пальца, легко достал из-за спины житкуровский кубик (Житкур сразу узнал этот кубик, как будто у кубика было лицо) и повесил его перед вторым в воздухе. У второго отвисла челюсть.

— Кирилл! Кирилл же! — крикнули ему прямо в лицо, с брызгами, бывшими резко теплей воды. Житкур забарахтался, но прохладная река не держала его на себе, словно воздух, и он провалился в неё, захлебнулся чистым и вкусным, задохнулся, забил руками — и сел на полу, затравлено озираясь. Сквозь муть медленно проступала и обретала реальность скудная обстановка так называемой гостиной в щитовом домике, обложенным кирпичом, посреди отравленной мирной войной степи. Печка-голландка, три табуретки, стол, окно. Книжная полка, выключенный на зиму кондиционер на козлах в углу. Зелёный обкусанный холодный линолеум.

Человек стоял над ним, держась за нос, из-под пальцев текла кровь. Житкур узнал его, это был Зубарёв. Зоотехник совхоза № 4, три года назад не в добрый час оказавшийся на кошаре Алжана Бекхожина. Арестованный, а потом намертво приписанный генерал-лейтенантом Мучниковым, в миру капитаном Житкуром-старшим, к объекту «Паслён».

— Что с вами? — спросил его Житкур.

— Да вы мне намахнули граблёй своей!

— А со мной что?

— Опять вас торкнуло. Тонули.

— Твою мать, — сказал Житкур, упираясь ладонями в пол. — Леонид Юрьич, я извиняюсь.

— Да уж не извиняйтесь. Вы вставайте, а я пойду кровь остановлю, да поедем. Пока доедем, пока там, а там уже и темно.

— Мы вряд ли сегодня сюда вернёмся, — сказал Житкур, переворачиваясь и принимая «упор лёжа», чтобы встать. — Надо всё запереть. И проверить. И периметр включить на боевую. И ещё побриться.

В эту минуту доктор Вяткин заново прибинтовывал руку человека без головы к кровати. Первый бинт человек без головы оторвал.

В палате, кроме доктора и человека без головы было ещё двое. Подполковник Симаков с обнажённым пистолетом и заклиненными в задранном положении реденькими бровями стоял у двери. Шапка у него сидела на макушке, словно у какого-нибудь о*******о дембеля, но Симаков этого не замечал. Рядовой Вадим Свержин по прозвищу Верная Рука из-за спины сопящего Вяткина подавал тому бинты. Это была, между прочим, его палата, Свержин здесь жил, пока не снимут гипс. Или пока теперь Симаков не сочтёт его нежелательным свидетелем. Собственно, Свержин только об этом и думал, к живому мертвецу, полусгнившему, но крепенькому, он как-то быстро привык. Возможно, угрожающие раздумья Симакова, ощутимые почти физически, способствовали.

Палата была на четыре койки, койка Свержина была справа у самой двери, а человека без головы примотали бинтами к койке в левом углу у окна, ещё день назад на ней жил замечательный парень Лёня Соловьёв, прикомандированный из Архангельска «мазист», старослужащий, словивший от приятеля пулю в живот ещё в начале лета, и долёживавший на «девяносто первой» после госпиталя^[33]. Позавчера его выписали, успел.