Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 40 – Анна Грей

Глеб сел на пол. Не на диван, не на стул — на пол, рядом с диваном, привалившись спиной к стене, вытянув ноги. Не повернулся к Мише. Не посмотрел. Просто сел. Рядом. Внизу. Ниже. Как будто говорил: я не над тобой. Я — на том же полу.

Молчали. Минуту. Две. Три. Миша пил чай — по глотку, медленно, и каждый глоток — как шаг: маленький, трудный, но — шаг. Глеб — сидел. Я — дышала.

— Зачем ты пришёл?

Не мне. Глебу.

Глеб повернул голову — медленно, спокойно.

— Потому что я знаю, как выглядит это дно. Я на нём сидел.

— И что?

— И ничего. Встал. Не потому что стало лучше. Потому что пол — холодный.

Миша смотрел на него — с дивана вниз, на пол, хотя анатомически — наоборот, и в этом перевёрнутом ракурсе — что-то изменилось. Миша смотрел на человека, который сидел ниже, который потерял руку, который знает, что значит «ничего не случилось и ничего не случится», и который — встал. Не потому что жизнь — лучше. Потому что пол — холодный.

Это не терапия. Это правда. И правда работает там, где терапия буксует.

Мы пробыли у Миши час. Я говорила, слушала, проверяла — осторожно, не в лоб: нет ли таблеток, нет ли мыслей, нет ли плана. Нет. Пустота — да. План — нет. И пустота — это не план, и это — парадоксально — чуть безопаснее.

Глеб — помыл посуду на кухне. Всю: три тарелки, два стакана, кружку. Молча, правой рукой, левой — придерживая. Потом — вынес мусор. Два пакета. Молча. Как делают свои: не потому что просили — потому что нужно.

Когда уходили — Миша стоял в дверях. В тех же штанах, в той же футболке, но — стоял.

— Завтра — тренировка. Семь утра. Двор.

Миша смотрел на Глеба.

— Я не знаю, приду ли.

— Не знаешь — придёшь. Точно не придёшь — скажешь «нет». А «не знаю» — это «может быть». А «может быть» — это «да», только трусливое.

На Мишином лице — впервые за весь вечер — движение. Не улыбка — тень тени. Но — живое.

В машине — обратно. Москва за окнами — ночная, мокрая. Я сидела на пассажирском и молчала, потому что слова — кончились, и усталость навалилась, тяжёлая, плотная, с привкусом чужой пустоты.

— Спасибо.

Он вёл, одной рукой на руле, и свет фонарей скользил по его лицу.

— За что?

— За то, что ему — то, что я не могу. Я — по протоколу: не обесценивать, не минимизировать. А ты — по-человечески. «Потому что пол — холодный.» Это не из учебника.

— Протокол — для тех, кто не был на полу. Кто был — знает, что пол холодный, и этого хватает.

Я повернулась к нему. Профиль — в свете фонарей: скулы, щетина, шрам на шее, похожий на запятую в предложении, которое он никогда не заканчивает.

— Глеб.

— Да.

— Ты сегодня сделал для Миши больше, чем я за три месяца.

Пауза. Он переключил передачу — плавно, точно, и «Нива» дёрнулась и выровнялась.

— Нет. Ты делала три месяца. Я пришёл на готовое. Ты расчистила площадку. Я поставил на ней стул и сел. Без площадки — мне было бы некуда.

Я не ответила, потому что от этих слов — простых, инженерных, точных — внутри поднялось то, чему нет названия в клеточках рабочего дневника. И если бы попыталась назвать — поплыла бы. А плыть в машине рядом с мужчиной, который только что сидел на полу рядом с мальчиком и говорил ему правду, — непрофессионально.

Он остановил машину у моего дома. Кунцево, панелька, неработающий фонарь.

— Зайдёшь?