Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 38 – Анна Грей

— У него машина. И он — мужик. Если Мишка дверь не откроет — он откроет. И если там... — Виктор Степанович замолчал. Не произнёс «если попытка», не произнёс «если повторил». Потому что произносить — это делать реальным, а делать реальным — это допускать.

— Как ты?

Я не ответила.

— Понял. — Трубка — шорох. — Звони Ветрову.

Я позвонила Глебу. Номер — тот, с которого он прислал фотографию перчатки. Взял на втором гудке — быстро, точно, как берут телефон люди, которые привыкли к звонкам посреди ночи.

— Марина.

Не «алло». Не «да». Имя. Он знал, кто звонит, и не стал делать вид, что не знает.

— Глеб, Миша не приходит два дня. Не отвечает. Я еду к нему. Виктор Степанович — с тобой.

Пауза — полсекунды. Не раздумье — обработка.

— Адрес?

Я назвала. Он не переспросил, не записал.

— Через двадцать минут у центра.

Приехал через восемнадцать. «Нива» — старая, тёмно-зелёная, вымытая до блеска. Салон — аскетичный: руль, коробка, педали. На зеркале — ничего. На приборной панели — ничего. Функция без декорации. Как всё у него. Как он сам.

Я села. Пристегнулась. Он тронулся, не спросив дорогу — навигатор в телефоне, закреплённом на стекле, уже прокладывал маршрут. Ехали молча, и Москва за окнами плыла вечерней лентой фонарей и фар, и тишина в машине была рабочей. Двое людей едут делать дело, и дело — важнее слов.

Мои пальцы на коленях — стучали, быстро, мелко, морзянка, которую тело передаёт без ведома головы. Я знала, что стучу, и не могла остановить, потому что внутри — не профессиональная тревога, а человеческий страх, тот самый, от которого я прячусь за термины и который сейчас — стучал в стекло и просил выпустить.

Глеб — не повернулся. Не посмотрел. Протянул правую руку — правую, живую, горячую — и положил мне на колено. На секунду. Сжал — коротко, точно, как жмут руку товарищу перед выходом на задание: я здесь. Мы справимся.

И убрал.

Секунда. Одна. И от этой секунды — пальцы перестали стучать. Дыхание выровнялось. Страх — отступил на полшага. Не ушёл — но дал пространство, чтобы думать.

Я не прокомментировала. Он не объяснял. Так общаются люди, которым не нужны слова для того, что и без слов — понятно.

За окном — Москва. Спальные районы, панельные дома, жёлтые окна, чья-то жизнь за каждым окном. Светофоры, перекрёстки, поворот направо — мимо супермаркета с яркой вывеской, мимо аптеки (зелёный крест, горит), мимо ларька с шаурмой, от которого тянуло жареным мясом и чем-то сладким.

Мишина квартира — первый этаж, окраина, панельная девятиэтажка. Подъезд — тусклый, лампочка в проволочной сетке, запах — сырость и сигареты, и ещё что-то кислое, застарелое, запах подъезда, в котором давно не делали ремонт и не собираются.

Дверь — металлическая, обитая коричневым дерматином, с вмятиной на уровне колена, и глазок — заклеенный изнутри пластырем. Я позвонила. Тишина. Позвонила ещё раз. Постучала — костяшками, ровно, три раза. Как стучат те, кто не боится ответа.

— Миша. Это Марина Викторовна. Из центра. Открой.

Тишина. Густая, плотная, как та вата, которой наполнены зимние куртки.

Глеб стоял за моим плечом — молча, руки вдоль тела. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют стену за спиной: твёрдое, надёжное, неподвижное. Он не суетился, не предлагал ломать дверь. Стоял и ждал.