Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 37 – Анна Грей

Протез лежал на тумбочке — снятый, как каждую ночь. Перчатка — рядом, сложенная пополам. Я посмотрел на неё и подумал: завтра утром — надену. Потому что без перчатки в центре — ещё не готов. Потому что снять дома, перед зеркалом, в три часа ночи — это одно. Снять перед людьми — другое. И между «одно» и «другое» — расстояние, которое измеряется не шагами, а готовностью. И готовность — пока — не пришла.

Но «пока» — это слово, которое она мне вернула. «Пока — не навсегда.» И я — верил. Не ей — слову. Потому что слово — точное. И сапёр умеет ценить точность.

Протокол: не привязываться.

Протокол — аннулирован.

Новый протокол: готовить. Приносить. Молчать. Ждать.

Выполняю.

Миша не пришёл на тренировку в понедельник.

Я заметила — из окна, пересчитав ребят во дворе: Серёга, Паша, Костя, Лёха, ещё двое новеньких, чьи имена я путала, потому что оба — Андреи, оба — невысокие, оба — молчаливые. Миши — нет.

Глеб тоже заметил. Я видела, как он обвёл взглядом площадку, задержался на пустом месте у ограды, где Миша обычно стоял перед разминкой, и вернулся к группе. Ничего не прокомментировал. Продолжил. Но плечи — чуть выше, чем обычно, и шаг — чуть резче, и в голосе, долетавшем через приоткрытое окно, — нотка, которую я научилась слышать: тревога, придавленная командным тоном, как перчатка — придавленная поверх протеза.

Миша не пришёл во вторник.

Я позвонила. Один гудок, два, пять, восемь. Автоответчик — голос стандартный, безличный: «Абонент не может принять ваш звонок». Позвонила снова — через час. Тот же автоответчик. Написала сообщение: «Миша, как дела? Напиши, когда сможешь.» Нейтрально. Без давления. Без «я волнуюсь» — потому что «я волнуюсь» для Миши прозвучит как «ты кого-то обременяешь», а обременять — последнее, на что он способен, и первое, чего боится.

Третий звонок — вечером. Тот же результат.

Ответа не было.

Я открыла его карточку. Тонкая папка, серая, с номером: медикаменты (антидепрессант, сертралин, 100 мг, утром; снотворное — по потребности, рецепт обновлён два месяца назад), анамнез (попытка суицида — полгода назад, таблетки, не довёл, скорая, реанимация, две недели в стационаре), контакты (мать — Воронеж, звонит раз в месяц; отец — нет данных; друзья — нет данных). Одна строчка, от которой у меня внутри — лёд: «Социальная изоляция. Риск повторного эпизода — высокий.»

К вечеру вторника я сидела в кабинете, и внутри поднималось то, что я называла «профессиональной тревогой», — термин, который придумала сама, чтобы отделить тревогу за пациента от обычного человеческого страха. Профессиональная тревога — протокол: оценить риски, проверить историю, принять решение. Человеческий страх — это когда вспоминаешь, что полгода назад этот мальчик выпил две упаковки, и его откачали, и что с тех пор он ходит каждую неделю, и что молчание Миши — не тишина, а звук выключенного мира.

Позвонила Виктору Степановичу. Восемь вечера, он — в центре, как всегда.

— Миша пропал. Два дня. Не отвечает.

Пауза. Я слышала, как он дышит — ровно, тяжело, с тем лёгким присвистом, который появился год назад.

— Адрес есть?

— В карточке.

— Поеду с утра. Пошлю Колю из охраны.

— Я поеду сама.

— Одна — нет.

— Виктор Степанович.

— Марина. Одна — нет. Возьми Ветрова.

— Глеба?