Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 39 – Анна Грей

Я нагнулась к замочной скважине.

— Миша. Я не уйду. Буду стоять здесь, пока не откроешь. Или пока не скажешь, что живой. Мне достаточно голоса.

Тридцать секунд. Я считала. Тридцать секунд тишины за дверью, за которой живёт мальчик с попыткой в анамнезе, — тридцать секунд, за которые можно состариться.

Щелчок замка. Дверь приоткрылась — на цепочку. В щели — лицо. Мишино: серое, помятое, с тёмными кругами, с трёхдневной щетиной, которая на его мальчишеском лице выглядела не по-мужски, а по-больничному. Но — живое. Глаза — пустые, но открытые. Смотрит.

— Я не... я просто не выходил.

— Можно войти?

Он посмотрел мимо меня — на Глеба. И что-то в его лице — дрогнуло. Не испуг, не удивление. Узнавание. Глеб стоял и молчал, и его молчание говорило: я здесь не потому, что тебя пришли спасать. Я здесь потому, что подвёз. Разница — огромная, и Миша её считал.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

Квартира — однокомнатная, тёмная. Не грязная — запущенная, и разница в том, что грязь — выбор, а запущенность — отсутствие выбора. На столе — три пустых упаковки из-под лапши быстрого приготовления, смятых, с высохшими остатками. В раковине — две тарелки, кружка, ложка, и вода — стоячая, жёлтая, давно не сливали. На полу у дивана — носки, футболка, зарядка от телефона, свёрнутая в узел. Шторы — задёрнуты. Телевизор — выключен. На диване — смятая подушка, плед, и складка на простыне — глубокая, как борозда в поле, от тела, которое лежало здесь двое суток и не двигалось.

Миша сел обратно на диван — медленно, как садятся после долгой болезни. Я села рядом — не напротив, рядом, на расстоянии, которое говорит «я здесь» без «я вторгаюсь».

— Расскажи, что случилось.

— Ничего.

— Миша.

— Ничего не случилось. Вот в чём дело.

Он смотрел перед собой — не на меня, не на стену, а в ту точку, которая не существует физически, но которую видят люди, потерявшие интерес к физическому.

— Ничего не случилось, и ничего не случится, и я лежу здесь, и мне всё равно, встану я или нет, потому что разницы — нет.

Голос — ровный, без надрыва, без отчаяния. Тот голос, который страшнее крика, потому что крик — энергия, а ровность — пустота, и в пустоте нет ни боли, ни радости, ни желания жить, ни желания умереть. Ноль.

Я работала. Говорила — тихо, на той частоте, которую отработала за три года: не давить, не спасать. Просто — быть рядом. Как свет в комнате: не бьёт в глаза, но есть.

Глеб ушёл на кухню. Я слышала — звук воды (кран — скрипнул, долго текла ржавая, потом — прозрачная), щелчок чайника (электрический, с накипью), звон посуды (нашёл кружку — одну, грязную, помыл). Через три минуты — вернулся. Кружка в правой руке, горячая, с чаем (нашёл пакетики — дешёвые, пыльные, из тех, что стоят в шкафу годами). Поставил на подлокотник дивана, перед Мишей.

— Пей. Приказ.

Те же слова. Те же, что в записке из контейнера: «Ешь. Приказ.» Два слова, которые звучат по-разному, когда адресованы разным людям. Мне — с теплом, которое он прятал за командным тоном. Мише — с чем-то, для чего нет профессионального термина: простое, мужское, солдатское. «Я тебя вижу. Ты не один. Пей чёртов чай, потому что горячее — лучше, чем ничего.»

Миша взял кружку. Руки — не дрожали. Двигались медленно, как под водой, и кружка добралась до губ нескоро, но — добралась. Глоток. Горячее обожгло, и он скривился, и гримаса — реакция. Реакция — жизнь. И я на секунду закрыла глаза, потому что видеть эту гримасу — облегчение такой силы, что от него — трясёт.