Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 43 – Анна Грей

Провод. Синий. Потянулся — правой, потому что левой нет, — и пинцет выскользнул. Упал на песок. Тихо, как упавшая ложка, но в этой тишине — громче выстрела.

Не мог поднять. Для пинцета нужны две руки: одна держит изоляцию, другая берёт инструмент. А у меня — одна. И таймер — 0:31. И за стеной — она. Ждёт.

И я — не могу.

Проснулся.

Пот — ледяной, вдоль позвоночника, по шее, по вискам. Пульс — сто сорок, удары — в ушах. Простыня — перекрученная, мокрая. Правая рука — на тумбочке, сжимает протез. Не надевает — сжимает, как ребёнок сжимает игрушку после кошмара.

Три часа ночи.

Встал. Кухня. Чайник. Щелчок. Вода.

Стоял и слушал. Звук — медленно возвращал комнату: стол, стена, окно, кружки на полке (две), часы (тикают), турник (в углу, потёртые ручки, след от протеза на левой). Каждый предмет — якорь. Каждый якорь — координата. Координаты: я здесь. Москва. Филёвский парк. Квартира. Кухня. Не Сирия.

Кошмар изменился. Впервые за четыре года. И это — страшнее самого кошмара. Старый — привычный, прирученный, я знал его наизусть: больно, но терпимо. Новый — с ней за стеной — невыносимо. Потому что в старом — я терял руку. Свою. Привычную потерю, с которой научился жить. В новом — мог потерять её. И «потерять её» — не «она погибнет», а «я не смогу спасти, потому что сломан».

Одна рука. Один пинцет. И провод, который я не могу перерезать.

Не заварил. Просто стоял и слушал, как вода остывает в чайнике. И думал: вот она — разница между «жить с ПТСР» и «жить». Первое — привычка. Второе — риск. Первое — кошмар, который знаешь наизусть. Второе — кошмар, в котором появляется тот, кого боишься потерять.

А бояться потерять — значит иметь. А иметь — значит впустить. А впустить — значит снять перчатку. Не ту, кожаную, на подоконнике. Другую. Внутреннюю. Между мной — и всем.

Утром — тренировка. Вёл, как обычно: голос ровный, команды чёткие. Серёга — двадцать пять отжиманий, Паша — три круга, Миша — полный круг, четыреста метров, и на финише — стоял, дышал, и лицо — сосредоточенное, живое.

Никто не заметил, что внутри меня — воронка от ночного взрыва. Ребятам нужен тренер, а не ещё один сломанный мужик.

Лёха заметил. Лёха всегда замечал.

— Ветер, ты выглядишь, как будто тебя жевали и выплюнули.

— Спасибо за образ.

— Серьёзно. Когда спал?

— А ты?

— Тушé.

Мы помолчали. Он докурил, щелкнул окурком — в урну, три метра, попал. Достал вторую, покрутил в пальцах, не зажигая.

— Ветер, я тебе расскажу кое-что. Один раз, и потом — не спрашивай, потому что два раза — не потяну.

Я посмотрел на него. Лёха — серьёзный, без ухмылки, в коляске — выпрямился, как на построении.

— Когда меня привезли из госпиталя — домой, в квартиру, на первый этаж, с пандусом, который сварили пацаны из полка, — я три недели не выходил. Лежал. Смотрел в потолок. Потолок — белый, с трещиной, похожей на реку, если долго смотреть. Я смотрел долго. Три недели. Не ел, не мылся, не отвечал на звонки. Мать приехала из Калуги — стояла за дверью и плакала. Я не открыл.

Сигарета крутилась в пальцах — крупных, сильных, с мозолями от колёс. Держал бережно, как стеклянную.

— На двадцать второй день — встал. Не потому что захотел. Потому что ссать в бутылку — надоело. Переполз в коляску, доехал до ванной, сел на табуретку — помылся. Час. Целый час, потому что без ног — каждое движение заново. И когда сидел в ванне, мокрый, на табуретке, с мочалкой в руке, подумал: ну вот. Вымылся. Что дальше?