Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 35 – Анна Грей

Готовил одной рукой. Правой — нож, сковородка, ложка. Левой — протезом — придерживал доску, кастрюлю, контейнер. Протез для этого подходил: не чувствует жара, не чувствует лезвия, не чувствует ничего. Идеальный кухонный инструмент. Бесчувственный помощник для бесчувственного повара.

Хотя — нет. Не бесчувственного. Потому что я резал огурец, и правая рука чувствовала — упругость, холод, сок на пальцах, — и я вспомнил, как она держала кружку, и пальцы — подрагивали, и мне захотелось — кормить. Не из жалости. Не из контроля. Из чего-то, чему в моём протокольном словаре нет определения, и что ближе всего к слову «забота», но «забота» — гражданское слово, и я его боюсь, как боюсь всего гражданского: оно — мягкое, и мягкое — ломается.

Поставил контейнер на стол в её кабинете. Семь утра, она ещё не пришла. Контейнер — рядом с тетрадью и ручкой. Без записки.

Вечером — сообщение:

«Вкусно. Спасибо.»

Я не ответил. «Пожалуйста» — слишком обычно. «Ешь нормально» — слишком командно. «Я рад» — слишком честно.

Это стало ритуалом. Каждое утро — контейнер. Понедельник — гречка с курицей и помидором. Среда — рис с рыбой (минтай, дешёвый, но пропечённый до хрустящей корочки — научился за год). Пятница — овсянка с бананом и мёдом (завтрак, не обед, но она — не завтракала, я знал, потому что крошки на свитере — утренние).

Готовка — ритуал внутри ритуала. Пять тридцать утра, кухня, чайник — щелчок, вода. Потом — доска, нож, кастрюля. Правая рука — режет. Левая — протез — придерживает. Огурец: упругий, скользкий, пытается вывернуться из-под силиконовых пальцев, и я — увеличиваю давление, микрон за микроном, потому что слишком мало — соскочит, слишком много — раздавлю. Ежедневная калибровка: сколько силы нужно, чтобы удержать, но не сломать.

Курица — другое. Сырая, мягкая, скользкая от плёнки, и протез на ней — скользит, как на льду, и я — придерживаю тыльной стороной запястья, прижимаю к доске, и режу правой, и нож идёт ровно, а рука — не чувствует: не знаю, прижал ли достаточно, не знаю, режу ли мясо или палец, и каждый раз — проверяю: нет, палец — цел. Правый, живой. Левый — не боюсь.

Сковородка — горячая, масло — шипит, и протез на ручке — не чувствует жара, и это — преимущество: можно держать без прихватки, без полотенца. Бесчувственная рука — лучший повар.

Раскладывал по контейнерам — аккуратно, по-армейски: рис слева, мясо справа, овощ — по центру. Закрывал крышку, защёлкивал замки, проверял — не протечёт ли. Потому что протечь — значит испортить, а испортить — значит она не поест, а если не поест — круги под глазами станут темнее, и пальцы — будут дрожать сильнее, и я — буду знать, что мог накормить и не накормил.

Контейнеры возвращались пустыми. Чистые, помытые, с защёлкнутыми крышками. Без записок. Без благодарностей. Просто — пустой контейнер на столе, каждый вечер, как ответ, который не нуждается в словах. Иногда — с запахом мыла, которым она мыла. Иногда — с каплей воды на донышке, которую не стряхнула. Мелочи. Но я — замечал, потому что замечать — уже не привычка. Потребность.

На третий день — записка. Внутри контейнера, который она вернула. Маленький листок, вырванный из тетради в клетку, тем мелким почерком:

«Если ты готовишь так каждый день, почему худой?»