Книга Развод: ты назвал меня базарной бабой?!, страница 8 – Ева Рейн

К машине Людмила шла уже под вечер. На стоянке подтаял снег, и у водительской двери блестела широкая лужа; пришлось поставить ногу на узкую грязную полоску и неловко втянуть сумку следом за собой. В салоне было холодно, пальцы плохо слушались, когда она вставляла ключ. Раньше после тяжёлого дня можно было позвонить Геннадию, рассказать, кто снова подвёл и что никак не получается, даже если потом выяснялось, что он слушал вполуха. Людмила положила телефон на соседнее сиденье и дождалась, пока воздух из печки станет теплее, прежде чем тронуться.

В квартире пахло картоном и вчерашней едой, которую Кира принесла в небольшой кастрюле. Людмила поставила сумку на табурет, сняла пальто и долго не могла попасть рукавом на крючок, цепляя подкладкой соседнюю вешалку. На кухонном столе ещё лежала упаковка от сушилки для посуды; она собиралась убрать её утром, но поторопилась на рынок. Здесь всё было куплено или расставлено недавно, и рука по привычке тянулась не к тому ящику, когда понадобилась ложка. Людмила разогрела суп, села и только после первых нескольких глотков почувствовала, насколько голодна.

Телефон завибрировал возле хлебницы. Кира спрашивала, как прошёл день, и предлагала заехать завтра после работы, если мать будет дома. Людмила прочитала сообщение дважды, удерживая ложку над тарелкой, потом отложила её и набрала, что будет ждать. Она не могла сейчас изложить случившееся несколькими строчками и не хотела начинать разговор по телефону, когда дочь, вероятно, ехала домой. На вопрос, нужно ли что-нибудь купить, попросила хлеба и яблок, а потом добавила, чтобы Кира не торопилась и спокойно закончила свои дела.

После ужина Людмила освободила стол и разложила бумаги так, как привыкла делать перед трудной работой. Слева лежали январские сведения, справа — сегодняшние копии, посредине она оставила место для записей. В квартире было непривычно тихо: никто не включал телевизор в соседней комнате, не спрашивал, когда она закончит, не проходил за её спиной, мельком заглядывая через плечо. Ещё неделю назад она думала, что такая тишина поможет ей прийти в себя. Теперь слишком отчётливо слышалось, как шуршит каждый лист, и Людмила несколько раз вставала налить воды, хотя пить не хотелось.

Она находила знакомые фамилии и переносила рядом новые сроки. У одной торговки в январе стояла ежемесячная оплата, а в февральском подтверждении — сразу год; у другой условия были изменены за несколько дней до окончательного раздела. Геннадий собирал деньги в то время, когда Людмила паковала вещи, передавала последние вопросы по оптовым заказам и старалась не начинать дома разговоров, после которых они оба до ночи ходили из комнаты в комнату. Он видел, как она готовится уйти, отвечал на её вопросы о рынке и продолжал ссылаться на уже обсуждённое. Теперь Людмила могла расположить эти дни по порядку и вспомнить, где сама была, пока он разговаривал с Зоей и остальными.

В один из тех вечеров она даже спросила, не нужно ли ей приехать раньше и самой поговорить с людьми. Геннадий ответил, что сейчас это только запутает работу: сначала закончат раздел, потом она спокойно примет всё у Галины. Людмила помнила, как облегчённо согласилась, потому что не хотела объяснять знакомым женщинам, почему муж остаётся в доме с другой. Она думала, что он хотя бы в этом старается избавить их от лишней неловкости. Сидя перед сегодняшними квитанциями, Людмила долго держала ручку над листом и наконец положила её, так ничего и не записав.