Книга Герцог и гувернантка, страница 68 – Элоиза Джеймс

Годфри отпустил ее руку, увидев, что в их сторону направляется его любимец — Леонидас. Разумеется, Леонидас снял мальчика с плеч Фредерика, посадил к себе на плечи и с ним вернулся к герцогине, которая лучезарно улыбнулась малышу. К Годфри вся семья относилась очень ласково.

Отчаянная зависть, мучившая сейчас Диану, не имела никакого отношения к тому, что у герцогини руки нежные, а у нее самой — загрубелые от работы. Она завидовала тому, что Офелия окружена любовью. Все ее любят — и приемные дети, и родные.

Вот Леонидас, улыбаясь во весь рот, рассказывает ей какой-то фривольный анекдот, услышанный в Оксфорде. Ее светлость едва не падает от смеха, ей приходится опереться на мужа. Арти снова тянется к ней. А герцог…

Герцог машинально, не раздумывая, обнимает жену за плечи.

Такая простая ласка! И вечная. Как бы говорящая: «Я всегда буду твоим. А ты всегда будешь моей».

Этот простой жест громче любых слов говорил о любви — той любви, что у этой пары переливалась через край, изливалась и на детей, родных и неродных, и даже на слуг, и, разумеется, на леди Ноув, которая сейчас, сияя, слушала рассказ Александра о его первом семестре в Оксфорде.

Призм начал просить лакеев и горничных зайти обратно в дом, и Диана решила, что ей тоже пора удалиться. Арти теперь останется с герцогиней до вечера; а когда Леонидас устанет от Годфри, час или два за ним присмотрит Мейбл.

Вечером предстоит, как сказала бы леди Ноув, нелегкий разговор. Диане придется сообщить о своем уходе, извиниться за все и придумать какую-нибудь ложь о том, что она намерена делать дальше.

Одно она знала точно — поняла это, глядя на счастливую сцену воссоединения семьи: нельзя больше жить рядом с Уайльдами. Если они с Годфри смогут быть счастливы, то только где-нибудь подальше отсюда. Не на объедках чужой радости.

Она вышла со двора, обогнула замок с западной стороны и торопливо, наперегонки с собственными слезами, пошла по тропинке, ведущей в яблоневый сад.

Пройдя сад насквозь, она спустилась с холма к пруду, ухватилась за потрепанную веревку, обвязанную вокруг пня ивы, и тянула за нее, пока старая плоскодонка не заскребла днищем о мель. Делом минуты было залезть в лодку и оттолкнуться шестом от берега, не отвязывая веревку.

Лодка заскользила по озерной глади. Длина веревки позволяла остановить ее под покровом зеленеющих ив, чьи ветви, опущенные почти до поверхности воды, образовывали идеальный природный шатер.

Под скамьями лодки пряталась пара подушек; при желании можно было соскользнуть со скамьи, удобно устроиться на плоском дне, даже прилечь там и подремать. Диана вытащила подушки, сбросила неудобные туфли, стащила с ног толстые черные чулки и положила их под планшир.

Наконец подтянула юбки и расслабилась, закинув скрещенные ноги на заднюю скамью. Лежала и смотрела, как колышется над головой зеленый лиственный полог, как сочатся сквозь него солнечные блики, — и зависть и горечь в ее душе постепенно рассеивались.

Вот и хорошо. Диана терпеть не могла уныние и жалость к себе.

Норт теперь с семьей. Родные утешат его лучше, чем поджаренный хлеб с медом. И это замечательно, что бы там ни твердило ее глупое сердце. Она счастлива, что смогла чем-то ему помочь — особенно если вспомнить, какой ущерб она нанесла перед этим его репутации. А возможно, и сердцу.