Книга Герцог и гувернантка, страница 67 – Элоиза Джеймс

Тот человек, в мушках и на каблуках… он был в высшей степени разумным, цивилизованным существом, жителем большого города. Безупречно себя контролировал, не допускал ни одного необдуманного шага.

А этот новый Норт едва не раздавил Леонидаса в своих объятиях. Потом, не отпуская брата, повернулся к другим экипажам. Семь карет выстроились во дворе замка, и еще три стояли прямо за воротами — внутри они бы не поместились.

Все усилия Призма пошли прахом: строй рассыпался, горничные бросились к своим подругам, лакеи — к друзьям или родным, сопровождавшим герцога и герцогиню в Лондоне. Вокруг одной лошади, повредившей копыто, собралась небольшая толпа.

Из своей кареты выпорхнули юные леди, бросились к Норту и окружили его, словно букет цветов — с той лишь разницей, что это были живые и очень голосистые цветы. Затем широкими шагами к Норту подошел герцог. Волосы у его светлости уже серебрились на висках, но выглядел он здоровым и крепким, моложе своих пятидесяти с чем-то лет: такой же широкоплечий и сильный, как его сын, только чуть сутулящийся.

Диана смотрела, как здороваются друг с другом отец и сын, и сердце ее болезненно сжималось. Как же отец любит Норта! Любовь ощущалась во всем: и в крепком объятии, и в том, как вся семья, бросив дела, приехала в замок встретить сына, вернувшегося с войны. Леонидас и Александр ради этого даже оставили Оксфорд.

«Можно спорить на что угодно, — думала Диана, — что завтра-послезавтра приедут из Итона и Спартакус с Эриком. Герцог пришлет за ними свою гербовую карету, и дирекция школы не посмеет отказать».

А сейчас его светлость, обняв за плечи старшего сына, с грустной улыбкой что-то ему рассказывал. Должно быть, сообщал новости из министерства и критиковал тех болванов, что недооценили генерала Вашингтона.

Норт оглянулся вокруг, словно кого-то или что-то искал. Взгляд его остановился на Диане. Этот пристальный, неотступный взор заставил ее вздрогнуть, потому что…

Нет.

Разумеется, с такого расстояния не распознаешь в чужом взгляде ни желание, ни что-либо еще.

И все же она не могла отвести глаз. Только стояла и смотрела. Его светлость тоже взглянул в ее сторону и кивнул. Возможно, следовало бы присесть в реверансе, но делать реверанс человеку на другом конце двора как-то неловко.

Вместо этого Диана подошла поближе к Фредерику и взяла за руку Годфри, понимая, что в любой момент — скорее всего, где-нибудь в течение следующего часа — Норт сообщит герцогу и герцогине, что Годфри не его сын.

Если только они, как леди Ноув, уже не знают.

Разумеется, знают! При этой мысли ее охватило облегчение пополам со стыдом.

Норт больше на нее не смотрел; он слушал отца. Вот чему-то расхохотался, запрокинув голову. Она уже видела, как он улыбается, но ни разу не слышала, как смеется. Оказывается, в этот момент на его щеках появляются ямочки.

Все братья Уайльды красавцы, но Норт лучше всех! Словно Адонис. Или какой-нибудь легкомысленный греческий бог, спустившийся с Олимпа поболтать со смертными.

Двор был уже полон народу, все сновали туда-сюда. Герцогиня подхватила Арти и посадила к себе на бедро. Его светлость обернулся, просияв, протянул к ней руки, и Арти с криком радости бросилась в объятия к отцу.

Как бы Артемизия Уайльд ни любила свою гувернантку, но и без нее она не пропадет. И, если Диана исчезнет из ее жизни, скоро о ней забудет. От этой мысли на душе у Дианы стало тоскливо и серо, словно на солнце набежали тучи.