Книга Ты - мой шторм, страница 23 – Яра Славцева

Около десяти Лидия Сергеевна велела мне подняться наверх и принести старые бланки из архива на чердаке. Я пошла, ворча себе под нос, потому что чердаки, архивы и ночные бумажки всегда пахнут либо пылью, либо сюжетными проблемами. Этот пахнул сразу обоими.

Папки лежали в низком шкафу, вперемешку с устаревшими журналами, коробками и пакетами лекарств, списанных ещё, кажется, в эпоху царя Гороха. Я искала нужный год и случайно вытащила не ту папку — старые выезды, экстренные случаи, журналы регистрации смертей и госпитализаций. Бумаги посыпались мне на ноги, как недовольные голуби. Я тихо выругалась, присела собирать и вдруг увидела знакомую фамилию.

Коршунов Д. С.

Сердце у меня сделало тот неприятный рывок, который медики обычно замечают сначала в других.

Я взяла лист. Дата — пять лет назад. Причина смерти — утопление на фоне шторма. Доставлен поздно. Тяжёлое переохлаждение. Реанимационные мероприятия без эффекта. Всё стандартно, сухо, страшно по-человечески именно своей сухостью. Но чуть ниже, в графе первичных данных, было что-то, что заставило меня нахмуриться. Несколько пометок карандашом, неофициальных, явно для внутреннего использования. Состояние зрачков. Ригидность. След от инъекции? Нет, я моргнула и перечитала. Или мне показалось? Запись была смазана, почти стёрта. Но сама формулировка уже застряла у меня в голове, как заноза.

Я медленно выдохнула.

— Нет, — сказала я вслух в пустой полутёмный чердак. — Нет-нет-нет.

Потому что одно дело — чужая трагедия, о которой шепчется весь город. И совсем другое — медицинская бумага, где шторм вдруг начинает выглядеть не единственной причиной.

Я стояла с листом в руке и чувствовала, как где-то далеко, очень далеко, но уже отчётливо собирается новый фронт. И он был куда опаснее погоды.

Люди думают, что самая тяжёлая часть потери — момент, когда тебе сообщают. Это не так. Там всё слишком громко, слишком конкретно, слишком живо. Настоящий ужас начинается потом. Когда мир не останавливается. Когда утром всё так же идёт дождь, в магазине продают хлеб, соседи здороваются, а тебе надо как-то научиться жить в доме, где один голос исчез навсегда. С тех пор я плохо переносил не только тишину. Я плохо переносил всё, что напоминало: жизнь умеет ломаться внезапно, без уважения к чужим планам.

Поэтому, когда на следующий день Ника начала меня избегать, я заметил это сразу.

Это звучит самодовольно, но нет. Просто я к ней уже прислушивался как к погоде. Не потому, что хотел — потому что организм решил, что она теперь часть среды. Я зашёл в кафе — она вышла за минуту до меня. Подъехал к медпункту с бумагами — Миша сказал, что Ника «ужасно занята с документами». Прошёл по рынку — краем глаза увидел знакомую куртку и успел только заметить, как она свернула в переулок, даже не подняв головы. Учитывая, что обычно она не упускала шанс сказать мне что-нибудь бодро-убийственное, это было почти официальным заявлением.

Я разозлился.

Не потому, что привык, чтобы женщины бегали за мной, боже упаси. А потому, что с ней уже всё было слишком настоящим, чтобы вдруг включать игры в «мне всё равно». Если злишься — скажи. Если боишься — тем более скажи. Если передумала — тоже. Только не исчезай с таким лицом, будто я должен сам догадаться, в какую именно пропасть ты сейчас смотришь.