Книга Друг отца. Его запретная девочка, страница 68 – Харли Напьер

На вокзале беру билет на ближайший поезд. Не смотрю какие места. Всё равно. Лишь бы побыстрее уехать отсюда. От этого города, от этих лиц, от этой липкой лжи, что не оттирается.

Пока жду посадки, покупаю кофе в бумажном стакане. Пар щекочет лицо. Делаю глоток — горечь режет язык. Но настоящая горечь не в кофе. Она внутри: густая, как деготь.

Слёзы подступают, глаза мутнеют, и я стискаю зубы так, что сводит челюсть. Держись.

Громкоговоритель сипло объявляет отправление чужих поездов, кто-то смеётся у автомата с водой, катятся по плитке чемоданы, пахнет влажным железом. Я вытираю уголки глаз тыльной стороной ладони и делаю ещё один глоток, будто это лекарство, которое должно всё починить.

Хватит с меня этой «лучшей жизни». Хватит обещаний, которые рвутся, как тонкая нитка. Хватит красивых слов, за которыми пусто. Каждый, кому я доверилась, предал. Каждый.

Поезд приходит, я втискиваю чемодан под сиденье, падаю одетая на полку. Тряска убаюкивает, уносит. Сквозь мутное стекло промелькивают огни станций, редкие дома, чёрные полосы леса — как царапины по ночи. Отражение моего лица плывёт поверх темноты и огней — усталое, бледное, чужое. Я ловлю себя на том, что считаю столбы вдоль пути, как в детстве, чтобы не думать.

Где-то там, позади, в темноте остаётся весь этот кошмар. Я заставляю себя в это верить, как в заклинание.

Родная станция встречает сухим холодом. Упрямо тащу чемодан на остановку. Шаги гулко отдаются в груди.

Подъезд встречает полумраком. Лампочка на пролёте перегорела, лифт ворчит и ползёт еле-еле. Ключ поворачивается в замке с тугим щелчком.

Я открываю дверь маминой квартиры — и выдыхаю.

Опускаю чемодан, прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Делаю долгий вдох, до боли в рёбрах, и такой же долгий выдох.

Всё. Теперь с чистого листа. Всё с начала.

Мама постепенно идёт на поправку. Потихоньку, медленно, но с каждым днём я вижу в ней ту женщину, которую почти потеряла.

Ожоги практически заживают, улыбка всё чаще повляется на ее лице, в голосе больше тепла. Иногда она сама начинает разговор, спрашивает про мои дела, про планы. И в её глазах больше нет той мутной пелены, от которой я отворачивалась раньше. Она изменилась. Правда изменилась. И это единственное, что даёт мне силы двигаться дальше.

Я устроилась в магазин неподалёку. Не работа мечты, конечно: целый день таскать коробки, отвечать клиентам и считать сдачу. Руки не привыкли, болят, ноги гудят к вечеру, а голова пухнет от потока людей. Но зато — рядом с домом, без лишних трат на дорогу.

Но стоит только подумать о том, что теперь всё зависит только от меня, как внутри поднимается злость. Потому что… не зависит!

Я чувствую, как кто-то тянет за ниточки моей жизни. Каждый раз, когда я иду в банк или открываю приложение, чтобы оплатить счета за квартиру, там уже красуется надпись: «Оплачено».

Как будто я живу не сама, а под чьей-то опекой. Каждую неделю, стабильно, как по расписанию, курьер привозит огромные пакеты. Сыры, фрукты, мясо, рыба — всё дорогое, то, чего я сама никогда бы не купила.

Мама смеётся: «У нас теперь королевский стол». А я сижу, сжимая вилку в руке, и думаю: «Спасибо, конечно, но я же не просила!»

Даже сиделка продолжает приходить, и когда я пытаюсь уточнить оплату, мне отвечают, что «всё улажено заранее». Оплачено вперёд. На месяцы вперёд.