Книга Шпионский крючок, страница 79 – Лен Дейтон

— И не забывай, речь идет о Зене, — напомнил мне Вернер.

Действительно, забывать об этом не стоит. Хотя такой обмен пошел бы только на пользу обществу.

— Да, — сказал я. — Именно о ней я все время и думаю.

— Проклятый Иуда этот Фрэнк, — сказал Вернер. Он сделал еще глоток вина, но похоже, оно понравилось ему не больше, чем в первый раз.

— У тебя есть основания так считать? — спросил я.

— Я всем нутром чувствую, — сказал Вернер голосом, которого я раньше у него не слышал.

— Фрэнк ни в коем случае не может сделать ничего подобного, — сказал я, скорее успокаивая Вернера, чем веря собственным словам. Фрэнку нравилась Зена, но он мог быть и безжалостным: мне известно об этом не хуже, чем Вернеру, да и самой несчастной Зене, если у нее оставалась хоть капля мозгов.

— Нет, Фрэнк мог! — взорвался Вернер. — Вполне в его стиле. Это то, чем славятся англичане. Ты и сам знаешь.

— Вероломный Альбион? — спросил я.

Ему моя шутка не показалась забавной. Вернер не ответил и даже не посмотрел на меня. Он просто сидел с каменным лицом, с повлажневшими глазами, так плотно сплетя крупные руки, что побелели костяшки пальцев.

Я никогда раньше не видел его в таком состоянии. То ли это было беспокойство о Зене, то ли ненависть к Фрэнку, но он представлял из себя несомненную опасность. Меня это взволновало. Мне доводилось видеть, что происходит с людьми, находящимися в таком состоянии, я был свидетелем того, как они взрываются.

— Посмотрю, что тут можно сделать, — сказал я, но запоздал со своим предложением.

Сквозь стиснутые зубы Вернер произнес:

— Завтра с утра я отправляюсь в контору. Найду ГД и заставлю его что-нибудь предпринять. Заставлю!

— Я бы тебе этого не советовал, Вернер. Нет, Вернер, ни в коем случае. — Меня совсем не устраивала картина, которую я себе представил во всех деталях: чернобородый Вернер с криками носится по холлу лондонского Центра, увертываясь от невозмутимого старшего сержанта Гаскелла, который старается успокоить его, задавая разные вопросы, а они обязательно рано или поздно выведут на меня. Я плеснул в стакан остатки марсалы. Она была тепловатой, Вернер больше не ставил бутылку в холодильник. Четверг всегда был для меня тяжелым днем.

Я давно уже сплю вполглаза: эта особенность — часть моей работы. Но на сей раз меня разбудил не гул мотоцикла, — может быть, одного из тех, что носились едва не всю ночь, — а молчание, наступившее после того, как выключили двигатель. Когда хлопнула садовая калитка, я уже совершенно проснулся. Послышались шаги — подковки сапог отчетливо цокали по камню дорожки, — и я постарался выкатиться из постели до того, как звонок в дверь разбудит Глорию.

— Три тридцать! — услышал я ее сонный голос, выходя из спальни. В нем было удивление, хотя она уже должна бы привыкнуть к условиям работы в департаменте. Я спустился вниз, прыгая через две ступеньки, чтобы встретить посетителя до того, как он разбудит Дорис и детей. Но прежде, чем мне удалось оказаться в низу лестницы, звонок опять задребезжал, и даже еще более настойчиво, издав две длинные трели.

— Иду, иду, иду, — раздраженно сказал я.

— Прошу прощения, начальник, я было подумал, что вы не слышали меня. — Звонивший оказался высоким худым молодым человеком, с головы до ног затянутым в блестящую черную кожу, — эдакое видение из плохого сна. — Мистер Сэмсон? — На сгибе руки он держал черный блестящий шлем, а на шее висела кожаная сумка.