Книга Шпионский крючок, страница 77 – Лен Дейтон

Лишь когда они удалились и мы уселись, чтобы отдать должное заливному, Вернер сказал:

— Я люблю ее. И ничего не могу с этим поделать, Берни.

— Я понимаю, Вернер. — Розовые ломтики лососины хорошо смотрелись на фоне ярко-зеленых листьев салата, чем-то напоминая пассажиров судна, ждущих спасательную шлюпку. Я быстро справился с этим блюдом.

— Поэтому и беспокоюсь, — сказал Вернер, беспомощно пожимая плечами. Я испытывал чувство вины перед ним. Мне было искренне жаль его. Трудно представить, что значит испытывать любовь к Зене. Куда проще вообразить, что она вызывает желание убить ее или сбежать от нее в иностранный легион. — Зена для меня единственная женщина, — как бы извиняясь, буркнул он.

Порой я думал, что он испытывает к ней любовь потому, что она вообще не способна никого любить. Как-то приятель, посвятивший всю жизнь изучению рептилий, объяснил мне, что он искренне ими восхищается, потому что они полностью лишены способности отвечать на чьи-то чувства и эмоции. Мне казалось, что отношения Вернера и Зены носят примерно такой же характер. Похоже, она не испытывала искренних чувств ни к кому на свете, ни к живым, ни к мертвым. Окружающие были для нее на одно лицо, держалась она со всеми ровно, отмеряя каждому определенного размера порцию одинаково «справедливого отношения», которое, как считали некоторые ее недоброжелатели, носило «фашистский характер».

Но не было ровно никакого смысла объяснять Вернеру, что представляет собой Зена. Для него она безукоризненна. Я помню, как он еще в школе влюблялся в девочек. Преданность его была безграничной. Он демонстрировал такое уважение к ним, что, как правило, оно вызывало лишь презрительные замечания, отчего в конечном итоге страсть Вернера сходила на нет и умирала. Так же, насколько я понимаю, складывались отношения и с Зеной. Но Зена оказалась не столь расточительна. Она приветствовала его чувства, она ободряла его и понимала, как им управлять, благодаря чему могла делать с Вернером все, что ей заблагорассудится.

Вернер ковырялся в заливной лососине. Она оказалась почти безвкусной, разве что салат со сметаной придавал ей аромат. И к тому же была слишком соленой.

— Заморожено и потом подогрето в микроволновой печи, — со знанием дела определил Вернер. Отодвинув тарелку в сторону, он уставился на стейк, который я разделывал. — А я думал, ты любишь заливное, — обиженно сказал он.

— Оно было просто прекрасно, — успокоил я его. — Но мне очень нравится вот это аппетитное филе. — Он молча отрезал и передал мне непрожаренный кусок своего бифштекса. — Прости, Вернер, — сказал я.

— Ты готов есть все, что угодно, — заявил он. — Еще в школе ты ел все, что попадалось на глаза.

— Ты же не любишь непрожаренное, — сказал я, пытаясь вернуть ему стейк. Чтобы сменить тему разговора, я спросил: — Как гостиница Лизл?

— С ней все в порядке, — быстро ответил он. И тут же добавил: — Я говорил тебе, что эта чертова баба Ингрид Винтер собирается приехать в Берлин?

— Ей тут кое-что надо взять, — сказал я небрежно.

— Она хочет помогать, — произнес Вернер с такой интонацией, будто это были самые грязные слова в его лексиконе.

— Так объясни ей, что не нуждаешься в помощи. — Проще некуда, казалось мне.

— Я не могу помешать ее приезду. Она же племянница Лизл…