Книга Призраки старого кладбища, страница 39 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

— Очень странный поступок, – осторожно заметила Ева.

— Говори прямо – скотский. Может и хорошо, что меня к вашим болотам прибило. Помру дураком, но человеком.

Пан примолк ненадолго. Еве было его жаль. Давно уже прониклась она паном. Он разительно отличался от людей, встреченных девушкой за недолгую жизнь. Она ни разу за пределы деревни не выезжала, кого из новых видела – так невест местных парней из соседних деревень. Николай же по миру поездил. Он делился с Евой историями, чаще смешными – и смешным в них всегда был пан. Она слушала, восхищалась и почти не завидовала. Но порой отчаянно хотела оказаться в одном из приключений рядом с ним. Хотя бы так, наблюдательницей. Она бы смотрела на пана, а он – жил свою яркую жизнь.

— Знаешь, Ева, я все думал… У меня было много времени подумать… Наверное, это судьба или бабуленькины молитвы, или Бог, или что-то еще, но это такая удача, что я тут оказался. Я же знал, куда ехать, не впервой. Но вот один лесок, второй лесок, а вокруг – никого. Заблудился. Болота еще эти, конь еле тащится. И будто что-то тянет меня в сторону, будто зовет. Я умру, никакого большого зла не совершив, Ева. Умру, не убив никого. Останутся, конечно, и те, кто недобрым словом вспомнит, но непоправимого я не совершил. Ты все. Все ты меня заставила так думать. Вся смиренная, вся в белом, вся готовая помогать и утешать, даже если взамен – ничего. Я и вопрошал себя: за что же с ней, такой хорошей, это несчастье? Почему она сидит тут, почему не едет в город, не учится, не видит людей? Почему говорит лишь со мной, а остальные – сторонятся ее? Не смотри так, это мне Богдан рассказал. Люди быстро начинают верить в чудо, Ева. Но и в беду – тоже. И ты для них сейчас – беда. А для меня – спасение.

— Я вас не спасла.

— Спасла. Ты просто не понимаешь.

— Я много не понимаю, – согласилась Ева.

Она зевнула. Тихо завела вечернюю молитву. Николай внимательно слушал.

* * *

Настоящая весна пришла в день его похорон. Мужики воздвигали крест, и Ева вновь боялась, что веревка лопнет, что рухнет он прямо на нее. Не лопнула. Выдержала. И Ева держалась.

Людей собралось немного. Ради чужака никто не хотел бросать работу. Несколько ребятишек, которым было интересно все новое, баба Луца, которая стала совсем плоха и едва двигалась, да Богдан, уже обрученный и потому лучившийся счастьем, пусть и не было на лице его улыбки. Мужики торопились. Крест встал хорошо. Земля была мягкой, рыхлой, готовой дарить почти безвозмездно. Тут и там качали слабыми головками подснежники.

— Видите? – прошептала Ева. – Видите, они тут ради вас.

Ответа не было. Она и не ждала.

Поминала Николая в одиночестве. Перебирала вещи его. Отложила сапоги, кожух, который на самом деле назывался сюртуком, и портки, что назывались брюками, чтобы отдать Богдану. Николай не был бы против. Любовно погладила книги, прочитанные уже не единожды. До этого Ева и не знала, что в мире существуют стихи, а пан, оказывается, их почитал и книги собирал сам, перепечатывая любимое из журналов. Николай особенно любил «Страшное сомненье во всем» пана-американца Уолта Уитмена, а Ева была в благоговейном восторге от «Счастливейшего дня» пана-американца Эдгара Алана По. Теперь книги перешли ей. Навсегда.

Она достала письмо, которое Николай переписывал несколько раз. Он сильно стыдился, что тратит бумагу, которая могла бы достаться Еве. Она его успокаивала. Почерк у пана неровный, нервный, но с завитушками. Девушка догадалась, что завитушкам внука обучила бабуленька. Ей не запрещали читать письмо, и потому она осторожно развернула вчетверо сложенный лист.