Книга Призраки старого кладбища, страница 40 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Первым словом было ее имя. Буква Е красивая такая, почти как в «Псалтыре». Пан старался.

Руки Евы мелко дрожали. Дышалось тяжело. А она ведь не плакала. Она держалась и не плакала, потому что пан очень об этом просил. И ушел, как хотел, как она для него хотела – легко. Во сне.

Девушка досчитала до тридцати. Решилась.

Ева, дорогая моя, хорошая моя Ева. Я умру. Чувствую, что совсем скоро, и мне страшно, что это случится через день или два, а я так и не успею докончить.

Ты должна уходить отсюда. Не по моей просьбе, может, и не важна она для тебя нисколько, но потому что ты сама знаешь, что неправильно это – отдавать невинных девушек смерти на откуп. И сама знаешь, что со своей дочерью не поступила бы так никогда. И сыну своему уже его дочь отдать – не позволила.

Не думай, Ева, дорогая моя, моя хорошая, что я совсем тебе не верю. Не слепой я, хоть и дурак, и видел кровь свою зеленую, силу молитв твоих видел, чувствовал даже, веришь, всем сердцем чувствовал? И молился своему покровителю, как учила ты и бабуленька. Мой путь окончен уже. Твой – начинается только.

Ты такая красивая, Ева, такая красивая, что у меня дух захватывает. И нет никаких сил держать слова в себе, но знаю, что надо. Потому что ты посмеешься только. Не зло, зло не умеешь, а по-доброму. Только снова отвлекаюсь. Постоянно отвлекаюсь теперь, хотя все силы прикладываю к тому, чтобы держать карандаш. Чтобы не тревожить тебя снова, как бы мне не хотелось этого.

Ева, ты должна уходить. Твой Богдан не откажет. Он тебя выведет, потому что, хоть ходит смурной, человек и правда добрый. И тебя любит, по-человечески любит, Ева. А это важнее всякой разной жениховости.

Дорогая моя, хорошая Ева. В сумке есть деньги. Не много, я, дурак, умирать же ехал, а не встречать тебя, потому и не назапасил (слово хорошее такое, твое, мне нравится). Ты уйдешь из этого места и поедешь в город. Поедешь по тому адресу, что я тебе дал. Там мои родители. Они тебя примут, и без письма примут (но лучше возьми его, возьми сумку, возьми кулон, что там лежит, я надеюсь, тебя не обидит, что изначально он предназначался другой. Она счастлива, и ты тоже будь). Они помогут тебе устроиться. Они скажут, куда обратиться. Ты должна рассказать о том, что тут происходит. Твой отец стар, но после него придет другой. И будет заводить свои порядки. И все это не закончится, Ева, без тебя.

Ни в коем случае не хочу, чтобы письмо это стало для тебя обременением. Но смею надеяться, что вследствие длительных наших бесед узнал тебя достаточно, чтобы полагать: ты любишь людей и не желаешь их страданий.

Ева, ты не жена Смерти. Ты будущая жена хорошего какого-то парня, который выйдет и рожей, и характером. Ты живая, Ева.

И я прошу тебя, умоляю тебя жить.

Коля

* * *

Прислонившись спиной к стене старой хаты, сидела девушка. Волосы ее были обмотаны черной намиткой. Платье ее было белым-белым. А слезы – горькими-горькими.

Вокруг хаты носились ребятишки. Непонятна им была печаль, незнакома им была боль. И потому они тыкали в девушку пальцами и кричали:

— Плачка, плачка! Плачет как, ты погляди!

Девушка плакала.

Она себе позволила.

Ведь был первый день настоящей весны. И жизнь ее еще не закончилась.

Крипта-усыпальница Радзивиллов в подвале костела Божьего Тела в Несвиже является одной из крупнейших родовых усыпальниц Европы. В подземелье храма, построенного в 1587–1593 годах по проекту итальянца Джованни Марии Бернардони, с начала XVII века хоронили представителей рода Радзивиллов. Первое известное погребение состоялось в 1616 году, когда туда внесли гроб Николая Христофора Радзивилла Сиротки. До наших дней в крипте сохранилось около семидесяти саркофагов XVI–XX веков, внутри которых покоятся забальзамированные останки.